Ферри Э. · Преступные типы в искусстве и литературе

Энрико Ферри. (Очерк Родольфо Савелли, написанный для русского издания). Красивое, мужественное лицо, высокий рост, густые волосы, роскошная борода, которая, увы, уже начинает серебриться, большой орлиный нос, живые и прекрасные глаза — вот Ферри, вождь итальянских социалистов, человек, которого или любят и боготворят, или же искренне ненавидят, смотря по вкусам и интересам. Немного в Италии найдется людей, которые проявляли бы такую плодотворную и разнообразную деятельность. Ферри является искусным парламентским деятелем, деятелем боевым и таким, которого враги побаиваются, он же стоит во главе газеты Avanti!, органа социалистической партии, одной из самых боевых газет в мире; Ферри же является и знаменитым ученым, известным всюду благодаря своим трудам по криминальной социологии: он и профессор, и адвокат, и полемист, и пропагандист... Кто из людей даже средне-образованных не слышал о Чезаре Ломброзо и о его школе? В этой школе рядом с уважаемым учителем занимает первое место Ферри, благодаря своим добросовестным, упорным и продолжительным исследованиям об убийстве и о преступности вообще: его книга «Криминальная социология» (La sociologia criminale), имеющая более тысячи страниц, богатая мыслями и

эрудицией, считается в Италии самым полным и авторитетным трудом в этой отрасли науки. Итальянский народ, народ горячий, энтузиаст и фантазер, любит характеры порывистые, а таким является Ферри, или по крайней мере был таким долгое время: можно ли вообразить себе что-либо более порывистое, когда Ферри, удаляемый из палаты депутатов во время заседания, разбивает стекло в двери и, просунув в отверстие голову, кричит во всю силу легких: «Парламентская каморра продолжает существовать!» Все благонамеренные люди, даже и социалисты, притворились возмущенными, продажная печать изрыгала ругательства, но парламентские трибуны аплодировали. А когда трибуны аплодируют, то Ферри всегда очень доволен: может быть оттого, что он слишком близко знает ученых, чтобы верить в них по крайней мере как в людей действия. * * * Ферри, как ученый, принадлежит к позитивной школе, а следовательно, как всякий добросовестный позитивист, является в значительной степени догматистом. Он не обсуждает, какую ценность имеют знание, опыт, научные законы, теории, напротив он очень счастлив, когда может повторить фразу в таком роде: «неумолимость положительного факта» и т. д. и т. д.; однако же этот недостаток философской критики не является большим недостатком в ученом эмпирике, можно даже сказать, что это идет ему на пользу. Правда, такой ученый кажется не много наивным, если хотите ребенком, со своей верой в законы природы, которые являются такой же верой, как вера народа в божественное провиде-

ние, но если этот ученый одарен сильным умом, (а в данном случае это так и есть) то может сделать важные открытия. Если позитивистов вообще можно упрекнуть в невежестве относительно философии, то все же у них нельзя отнять той высокой заслуги, что они своими нападками потрясли весь мир старых идей и разрушили вековые верования и учения при свете своих изысканий. Вот в чем заключается значение позитивизма. Позитивная школа уголовного права перенесла свои исследования с преступления (рассматриваемого как сущность юридическая) на преступника (то есть на того, кто производит самое действие). Знаменитый итальянский юрист Франческо Каррара выразился так: «Преступление не является сущностью фактической, но сущностью юридической», и из этой священной формулы с удивительной последовательностью выводил все те выводы, какие только можно было вывести из этого принципа, «заключавшего в себе зародыши всех истин». Позитивная школа криминалистов напротив того начала изучать преступление, как деяние человека, отличающегося от среднего, человека, которого надо было изучить: Таким образом возникла криминальная антропология, наука, изучающая преступника; эта наука создана Ломброзо; явилась криминальная социология, изучающая преступника по отношению к праву: эта наука создана Энрико Ферри. Мало по малу, по мере того как исследования становились более глубокими, сделалось ясным, что не существует типа преступника, но что существует много типов преступников; увидели, что нельзя смешивать например

того, кто совершает преступление с корыстной целью, с тем, кто совершает его по страсти, что разница между этими двумя лицами заключается и в органических признаках и главным образом в чертах моральных; отсюда вытекает «необходимость отказаться от старого единого и отвлеченного типа преступника и заменить его целым рядом типов, что будет больше соответствовать разнообразию явлений в действительной жизни» *) В области юридической наказание должно иметь целью безопасность общества, а не мщение преступнику и поэтому то именно должно быть соразмерно со степенью опасности преступника для общества, а сам преступник наказывается (или лучше сказать изолируется, запирается) не «quia peccatum est», (потому что согрешили) а «punitur ne peccetur» (наказывают чтобы не грешили). Классификация, устанавливаемая Ферри, в главных чертах принята антропологами, социологами и юристами; ее-то автор и приводит в предлагаемой книге, иллюстрируя наиболее яркими типами преступников, взятыми из произведений искусства и литературы всех народов, включая и русский. «Гениальные и проникновенные произведения искусства только подтверждают указания криминальной антропологии: в греческой трагедии, у Шекспира, Данте и новейших писателей, а также и в выдающихся произведениях живописи мы находим преступные типы с их характерными органическими и интеллектуальными признаками» **). Великие художники чувствовали, что человек *) Е. Ferri — La sociologia criminale, стр. 263. **) См. настоящую книгу.

совершающий необыкновенные действия, непохожие на действия всех прочих людей, должен был также иметь и душу, устроенную иначе. Всякий любитель литературы может найти в классических её произведениях много примеров. Я со своей стороны упомяну, что был поражен, как Эврипид (реалист греческой трагедии) изобразил своих героев-преступников поразительно верно также и со стороны физической: Орест убивает мать, но этот Орест — эпилептик; в «Ифигении в Тавриде» он изображен в эпилептическом припадке с такой подробностью и точностью, что внешние проявления этой ужасной болезни кажется списаны с новейшего психиатрического сочинения: галлюцинации и рассуждающее сумасшествие того же Ореста в другом месте изображены с такою же верностью действительности. У Эврипида вообще встречается столько примеров подобного рода, что я имею в виду написать об этом отдельную монографию. Rodolfo Savelli Genova 9 Marzo 1907.

Предисловие автора. О преступных типах в литературе и искусстве (Delinquenti nel Arte) я читал лекцию в Пизе в марте 1894 года и затем был приглашен повторить её в Вероне, Флоренции, Ливорно, Вольтерра, а в декабре 1895 года имел дерзость прочесть ту же лекцию на французском языке в Брюсселе. Это были краткие заметки о тех впечатлениях, которые я как психолог-криминалист (потому что у кого что болит, тот о том и говорит) вынес из чтения романов или же из представления на сцене драматических произведений. Я не имел, однако же, намерения печатать эти заметки, потому что предпочитаю прочесть десять лекций, или сказать десять защитительных речей, нежели написать одну. Когда вопрос изучен в главных чертах, то остальное приходит уже во время произнесения речи, дополняется различными отступлениями. Возбуждаешься присутствием слушателей, не можешь победить своего волнения, несмотря на то, что не раз приходилось говорить публично, волнуешься от приема, оказываемого слушателями, недоверчивого или благосклонного... Но писать потом, когда промчался этот вихрь наслаждения, при спокойном размышлении, когда очень трудно увлечься так, как увлекаешься живым словом: писать под неотвязным впечатлением, что для читателей это будет «разогретым супом»... вот что мне было крайне трудно и вот почему только через три года я выпустил в свет мои публичные лекции исправленные, приглаженные и... ухудшенные. Если эта попытка невинной контрабанды будет иметь хоть не-

большую часть того успеха, какой имела публичная лекция, то приношу теперь же мою глубокую благодарность тем из читателей, которые захотят указать мне на мои промахи и ошибки, а также на те художественные типы преступников, которые следует осветить данными криминальной антропологии; эта настоящая позитивная наука оставляет академическую замкнутость для того, чтобы войти в общение с живыми и действительными человеческими характерами в жизни, или же в изображениях художников слова и кисти. Фьезоле. Июнь 1896 года. Энрико Ферри.

Преступные типы в жизни, в науке, в искусстве и литературе. Искусство, являясь отражением жизни, с первых же своих шагов не могло не заниматься преступлениями и преступниками: ведь и те и другие столь часто встречаются в жизни, столь разнообразны по своим проявлениям и типам. Оно не могло не отражать волнения общества перед преступлением: художники старались всегда представить состояние души тех людей, которые участвуют в человеческой драме, будучи палачами или жертвами, действуя путем обмана или путем насилия. Очень долгое время только искусство занималось изображением преступлений и преступников и психологическим анализом их; иногда эти изображения отличались гениальным проникновением в действительную жизнь, но часто это были чисто условные изображения мира чувств и идей, мира, существовавшего только в воображении художника. Наука уже позднее осветила ярким факелом экспериментального метода печальную и опасную личность преступного человека, подтверждая или исправляя художественные изображения, полученные путем более или менее точных наблюдений действительности. Наука рассматривает всякое преступление, начиная с самого обманчивого и кончая самым открытым, с самого лёгкого до самого ужасного; наука рассматривает преступление во всех видах, причем для выяснения его причин и характера служит целый ряд наук: анатомия, психология, социология, гигиена и судебная медицина. Напротив того, искусство занимается наиболее типическими и наименее частыми видами преступления

также и в том случае, когда самостоятельный характер художника, или же требования публики в тот или другой момент, заставляют избегать повторения обычного в искусстве изображения типа: преступника из-за любовной страсти, тип, который в действительной жизни встречается довольно редко. I. Главная масса преступлений совершается теми, кого можно назвать микробами преступного мира; они, подобно микробам мира биологического, прошли бы незамеченными, быстро появляясь и исчезая на судебных заседаниях, или же в более или менее заплесневелых стенах тюрем, если бы наука не открывала время от времени безотрадные цифры статистики, доказывая всю серьезность симптомов патологического состояния общества, состояния, на которое не обращается достаточно внимания, потому что оно сделалось хроническим. Например, в Италии за десять лет 1883—1892, число осужденных судебными местами за преступления и проступки, каким бы то ни было показаниями, начиная со штрафа и кончая каторжными работами, было ни много ни мало 3.552.910 чел. Другими словами, даже выключая отсюда лиц, осужденных несколько раз, выходит, что одна десятая всего населения Италии и около тысячи человек в день карается символическим мечом правосудия, при помощи которого, по выражению Прина (Prins), генерального инспектора тюрем в Бельгии, «суды Европы льют наказания на несчастных, как кран выпускает каплю за каплей на землю». Из 3.352.910 лиц, осужденных за эти десять лет, — 2.734.452 были присуждены к различным наказаниям преторами *); осужденные этой категории и являются теми микробами преступного мира, которые появляются и исчезают, не привлекая ничьего внимания *) Соответствуют русским мировым судьям.

за исключением особенно выдающихся случаев, отмечаемых карикатуристами. По отношению к ним правосудие, воодушевляемое метафизическим идеализмом старых школ, ограничивается подысканием соответствующей статьи уголовного уложения: статья эта применяется к живому человеку, но печальный манекен правосудия — судья, не знает, или делает вид, что не знает всех волнений физической и нравственной жизни этого человека: судья припечатывает его статьей закона, а затем больше ничего не знает о дальнейшей судьбе осужденного. Это происходит всюду: в отношении уголовного судопроизводства все страны света одинаковы; эта фарисейская и уродливая условность в отправлении правосудия, обращающаяся в дорого стоящее и опасное производство рецидивистов, прекратит свое существование только тогда, когда в судах наконец пахнёт свежим оздоровляющим воздухом, который несут с собой исследования психологии и физиологии личности и общества; позитивная школа криминалистов уже всюду разносит эти данные. Во Франции положение дела еще хуже нежели в Италии. Там число лиц, присужденных к различным наказаниям за десять лет с 1879 по 1888 г., было 6.439.933! И в этой огромной армии людей, понесших кару закона, громадное большинство составляют люди, совершившие мелкие проступки и преступления, потому что из общего числа 4.404.808 чел. было осуждено полицейскими судами (juges de paix); если же относительное число осужденных мировыми судьями во Франции меньше нежели в Италии, то это объясняется тем, что итальянские pretori (преторы) имеют более обширную юрисдикцию нежели французские juges de paix (мировые судьи). Само собою разумеется, что не из этой серой массы мелких преступников выходят чудовищные и безумные или даже гениальные личности, деяния которых сначала подробно описываются в газетах в отделе

хроники, затем переходят на столбцы судебной хроники, а затем действуют на воображение художника, давая ему материал для драмы, романа или мелодрамы. Однако преступление в его выдающихся видах дает раньше материал для самых характерных произведений народного творчества. Наиболее жизненными являются народные драмы, которые удерживаются даже с распространением цивилизации. Все другие виды народного творчества вытесняются из городов иллюстрированными романами и газетами и иногда только встречаются где-нибудь в деревенской глуши: таковы напр. картины с соответствующими подписями, которые разносятся странствующими рассказчиками, последними представителями почти совершенно исчезнувшей в наши дни артистической фауны: так, по словам Стэнли, в центре Африке теперь находятся еще кремневые ружья, которые уже исчезли в так называемых цивилизованных странах с появлением новых усовершенствованных орудий братоубийства. В самом деле, кто не видал на какой-нибудь ярмарке или базаре больших картин, на которых изображены более или менее выразительные фигуры: какой-нибудь неизвестный Апеллес изобразил на этих картинах выдающиеся эпизоды преступной драмы; уличный рассказчик сначала рассказывает эту историю, а затем начинает петь песню, сюжет которой заимствован из этой драмы. Обыкновенно дело идет о какой-либо любовной драме; любовь переплетается с убийством, которому предшествует измена и т. п. Обыкновенно начинается с того, что «красивый юноша встречает прелестную девушку и воспламеняется к ней любовью» — а затем последняя картина, где «обманутый юноша несколькими ударами... убивает её!» В настоящее время вместо этих ярмарочных рассказов является отдел хроники происшествий и судебной хроники и разные литературные приложения в виде уголовных романов, в 99 случаях из 100 являющихся фантастическими рассказами о разных фанта-

стических преступлениях при самой обыкновенной фабуле; подобные романы являются торговой специальностью французской литературы, блещущей такими «именами», как Понсон дю Террайль, Габорио, Монтепен и т. д. Эти романы дали новый материал для драм народного театра, которые в большинстве случаев являются переделками этих романов для сцены. Если в настоящее время в городах образование и привычка сделали то, что публика не участвует больше с наивной непосредственностью в драме, принимая сторону жертв и освистывая тиранов и палачей, то во всяком случае драмы, где изображаются преступления, имеют очень сильное влияние на фантазию и чувства народа; только теперь это влияние начинает оспариваться другими пьесами, где разбираются животрепещущие общественные вопросы. И это хорошо, потому что нельзя назвать хорошим то воспитание, которое уже столько лет дается народу театром и газетами, где изображаются и рассказываются самые ужасные преступления с мельчайшими подробностями; подобные рассказы будят атавические воспоминания преступных инстинктов, покрытых только очень тонким слоем цивилизации, еще слишком проникнутой насилием личным и коллективным. Между тем самые высокие добродетели, постоянные жертвы, самые ужасные лишения остаются неизвестными большой публике и появляются в ежедневной печати мельком: на них почти никто не обращает внимания, разве кто-нибудь пожалеет, прочитав об самоубийстве несчастной жертвы борьбы с тяжелыми условиями жизни, или об голодной смерти в богатом городе; но разве эти самоубийства, эти голодные смерти не позор для человечества? II. До самого недавнего времени наука пренебрегала наблюдениями и изучением натуры преступника; она все свое внимание сосредоточивала на самом преступлении;

она исследовала преступление не как одно из проявлений жизни, а только как «нарушение закона», она смотрела на преступления холодными глазами, не разыскивая глубоких корней в патологической области вырождения личности и общества. Эта задача выпала на долю искусства, которое более непосредственно соприкасается с действительностью, стоит к ней ближе; глубокий анализ натуры преступника мы находим или в речах защитников на суде присяжных, или же на страницах романов и драм: таким образом этот анализ, главным образом в психологической его части, явился предшественником науки, не очень давно начавшей в Италии заниматься органическим и психологическим исследованием преступного человека (Работы Чезаре Ломброзо и позитивной школы криминалистов). Целью настоящей книги является показать, что в наиболее замечательных произведениях искусства типы преступных людей схвачены с поразительной верностью; причем выводы, к которым пришла наука, изучая преступления и преступников, поразительно сходятся с тем, что дает искусство. Классическая школа криминалистов, начиная с Беккариа и кончая Франческо Каррара, занимаясь исключительно разбором преступлений, оставляла в стороне самого преступника, представляя его в виде одного среднего типа, ничем от других людей не отличающегося; исключения делались только для таких случаев, когда ненормальность бросалась в глаза: когда преступления совершались детьми, глухонемыми от рождения, явно сумасшедшими или пьяными. За исключением этих случаев, точно указанных в законе, судьи не знают, или не желают знать, что каждый подсудимый представляет из себя человека, не похожего на других таких же подсудимых (благодаря различию физических и психических данных); судьи стараются только найти статью закона, наиболее подходящую не к человеку, которого судят, но к «нарушению закона» им совершённому.

Самое большее (за исключением менее частых случаев необычайных или зверских преступлений, которые, худо или хорошо, исследуются экспертами-психиатрами) бывает, что в случаях, говорящих сами за себя, вроде, например, кражи под влиянием голода, или насилия, вызванного невежеством и т. п., судья успокаивает свою совесть, признавая обычные «смягчающие вину обстоятельства». Признание смягчающих вину обстоятельств кажется актом справедливости, но в действительности является красноречивым доказательством отсутствия справедливости, благодаря существованию несчастных условий жизни, которые приводят человека на скамью подсудимых за преступления, которые, повторяясь хронически, являются непременным спутником жизни человеческих обществ; искусство не занимается такими тусклыми обыденными типами. Положительная наука мало обращает внимания на искусственные, плохо обоснованные различия между преступлениями, какими являются византийские формы, различающие преступления против движимой собственности, которые все сводятся к прямому или не прямому обкрадыванию ближнего; однако же благодаря этому византизму воры крупные ускользают от применения к ним статей уголовного кодекса, а попадаются только воры мелкие. Новая наука, освещая различие характеров преступных людей, характеров, являющихся выражением известной психической организации в данной общественной среде и при данных условиях климата, почвы и т. д., вместо классического бесцветного типа преступника, дает нам ряд разнообразных преступных типов. Эти типы, согласно моей классификации, признанной и подтвержденной почти всеми антропологами и криминалистами, суть следующие: прирожденный преступник, преступник сумасшедший, преступник по приобретенной привычке, преступник в порыве страсти и преступник случайный. Все эти типы являются ненормальными и в ярко выраженной форме встречаются

более или менее редко в серой массе средних преступников, образующих как бы хор греческой драмы ¹). Преступный тип, которому я в 1881 году дал название прирожденного преступника, то есть такой, у которого патологические аномалии являются наследственными (преступные неврозы), не ограничивается идиотизмом, безумием, самоубийством и т. д., но под влиянием самой среды получает антисоциальное развитие: этот тип, хотя давно смутно угадывался народным сознанием, но тем не менее оставался неисследованным, благодаря влиянию традиционного и поверхностного спиритуализма; под влиянием того же спиритуализма существование этого типа упорно отрицается и теперь, когда антропология исследовала печальный органический и психический тип преступника, не основываясь на предвзятых положениях классической науки, но черпая доказательства из живой повседневной действительности. Прирожденный преступник вовсе не является всегда типом жестоким, как это полагают многие, кто уже привык говорить об этом антропологическом типе, почерпая свои знания из судебной хроники и популярных книг; прирожденный преступник может быть не только хладнокровным и зверским убийцей, или утонченным развратником, но также и вором и мошенником, который, не имея отвращения к запусканию лап в чужое имущество (отвращения, являющегося по большей части искусственным произведением общественной культуры), в то же время недостаточно умен, чтобы вытаскивать у ближнего бумажник цивилизованными способами, не караемыми законами, например, так называемыми спекуляциями торговыми, биржевыми, или банковыми. Вольтер начинал обыкновенно рассказывать историю одного знаменитого опытного вора такими сло- ¹) Ferri, — Antropologia criminale e diritto penale nell"Archivio di psichiatria e antropologia criminale 1881. — Ferri, Sociologia criminale, III ed. Torino 1892. cap. I. — Bonanno. — La classificazione dei delinquenti e il reo per passione nell"Arch. di psichiatria 1895. XVI. стр. 364. — Bonani. — Delinquente per passione. Torino 1896.

вами: Il y avait autrefois un banquier... (Жил-был банкир), а когда его просили продолжать, то он отвечал: Mais... c"est fini! (Всё!). Прирожденный преступник, в том случае, если он одарен умом выше среднего уровня преступников (средний уровень ума преступников часто, по крайней мере в некоторых отношениях, выше обычного среднего уровня), может не нарушать ни одной статьи уголовных законов, будучи, однако, безнравственным человеком, личностью антиобщественной, одним из тех, кого Дюма-сын в одной известной комедии называет «вибрионами» общества; эти люди умеют красть, не вытаскивая кошельков, и убивать, не прибегая к ножу или револьверу. Очень естественно, что этот тип прирожденного преступника, только в настоящее время освещенный научными исследованиями, не часто встречается в художественных изображениях: только гений Шекспира в изображении главных героев его трагедий, или гений Достоевского в изображении сибирских каторжников, или талант Евгения Сю в изображении подонков парижского общества могли до появления трудов Чезаре Ломброзо очертить психологический тип прирожденного преступника; этот тип потом уже стал часто изображаться в современной литературе, причем начало этому положил главным образом Эмиль Золя. Главной характерной чертою этого типа является прирожденное отсутствие нравственного и общественного чувства, являющегося самой могучей дисциплинирующей силой, определяющей поступки каждого индивидуума по отношению к обществу, среди которого он живет. Общественное чувство, частью образующееся из личного опыта в борьбе за жизнь, но в значительно большей степени унаследованное как инстинкт, только при наличности патологических условий может отсутствовать у тех, кто и является прирожденным преступником или нравственным помешанным. В среднем, развитие этих нравственно-ненормаль-

ных людей бывает на одинаковом уровне с развитием лиц того класса, к которому они принадлежат, но часто даже значительно превышает средний уровень. Часто случается, что у людей с высокоразвитыми альтруистическими чувствами умственное развитие бывает очень ограниченное, тогда как у того, у кого отсутствует нравственное чувство, природа часто наделяет умом, если и не глубоким и уравновешенным, то, однако же, очень острым и ясным, умом, усиливающим злую силу этого человека, освобожденного от всяких препятствий со стороны совести, которая в нашем мире так называемой свободной конкуренции, т. е. скрытого и косвенного людоедства, является слабостью в жизненной борьбе, а не силой. Данте говорит: «Che dove l"argomento della mente «S"aggiunge al mal volere ed alla possa «Nessun riparo vi puo far la gente». (Там, где ум соединяется со злою волей и властью, люди не могут найти никакой защиты). У прирожденного преступника и другие чувства, кроме нравственного, могут быть довольно нормальными и не только эгоистические (что естественно), которые благодаря нравственной бесчувственности бывают очень сильными (напр. мстительность, скупость, тщеславие), но и даже чувства эго-альтруистические, как напр. семейная любовь, щедрость, верность и известная примитивная справедливость... когда личность не затрагивается непосредственно. Именно эта-то видимая нормальность ума и чувств, которая (как я доказал, делая психологический анализ личности прирожденного убийцы ²), скрывая глубокую, врожденную нравственную бесчувственность, делает для непосвященного глаза очень затруднительным различить ²) L"omicidio nell"antropologia criminale (Omicida nato e omicida pazzo) con Atlante antropologico-statistico. Torino 1895. стр. 312—540.

нравственный облик этого преступного типа; точно также тот, кто не привык к метафизическим антропологическим наблюдениям в тюрьмах и сумасшедших домах и вне их, с большим трудом может уловить линии типичного лица. Личность преступника-сумасшедшего определяется гораздо легче, по крайней мере в некоторых её разновидностях, которые бывают не так часто, как обыкновенно полагают, и которые очевидны даже для человека мало сведущего. Действительно, как часто даже и в нормальных людях замечается какая-нибудь «веточка помешательства», гораздо чаще наблюдается у прирожденных преступников и реже у других ненормальных людей, помимо патологического нравственного состояния, такое же — умственное; преступление и сумасшествие являются двумя ветвями с одного ствола человеческого вырождения, из которого выходят также и самоубийство и проституция по врожденной склонности и всякие неврозы и психозы. Под преступником сумасшедшим подразумевается такой человек, у которого преступный невроз принимает определенную форму сумасшествия, хорошо известную в психологии. Есть два главных типа преступника-сумасшедшего: люди несведущие в психиатрии обыкновенно при слове сумасшедший представляют себе или человека, находящегося в горячечном бреду, говорящего бессвязные речи и совершающего дикие поступки, или же человека, совершенно утратившего всякий человеческий образ, полного идиота. Невежды признают сумасшествие только в том случае, если оно выражается в этих простых формах. Другая разновидность преступника-сумасшедшего является гораздо менее уловимой, так как выражается в самых разнообразных формах (сумасшествие, как и преступление, следует за эволюцией цивилизации); это есть разновидность преступника, страдающего какой-либо трудно поддающейся определению формой умственного и нрав-

ственного расстройства, уклонения или неуравновешенности; сам больной и его семья часто и не подозревают о его болезненном состоянии, благодаря отсутствию познаний по психиатрии: это болезненное состояние часто не признается и при судебном разбирательстве, или же общественным мнением, так как подобный тип менее отличается от среднего человека, нежели другие; таким образом преступные или безнравственные деяния, совершенные подобным человеком, приписываются не вырождению, а «вине» или «испорченности». У преступника сумасшедшего может преобладать или расстройство умственное, или же нравственное: последний вид сумасшествия называют иногда «рассуждающим сумасшествием» (pazzia ragionante), когда рассуждение и формальная логика, по крайней мере в их поверхностных проявлениях, являются довольно нормальными и незатронутыми по сравнению с более глубокой болезнью чувств и страстей. Естественно, что литература мало занимается преступником сумасшедшим подобного рода. Здесь дело идет о том виде ясного помешательства, который является более или менее несовершенной формой вырождения; но сравнительно недавно только теория Мореля осветила этот темный угол психиатрии, причем даны были точные и полные описания вырождения. Понятно, что художники, руководясь только обыкновенными впечатлениями, не могли открыть под почти нормальными внешними формами патологическую натуру, а потому подобные типы и остались не изображенными в литературе и искусстве. Что же касается до обыкновенного вида сумасшествия, то до настоящего времени литература и искусство мало могли им заинтересоваться: спиритуалистические иллюзии о свободной воле заставляли большинство думать, что сумасшествие есть болезнь и «несчастие» (что, впрочем, не признавалось до XIX в.), а что преступление, напротив того, есть «вина», поэтому-то фигура преступника-сумасшедшего носила и носит в себе по общеприня-

тым понятиям вопиющее противоречие; понятно, что в большинстве случаев этим парализуется всякое артистическое творчество. Вот почему за исключением Гамлета, преступник-сумасшедший является в литературе одним из наименее значительных типов, в большинстве случаев появляясь в виде жалкой фигуры бессознательного безумца, исполняющего в романе или драме более или менее странное, или же провиденциальное назначение. Точно также редко встречается в литературе тип преступника по приобретенной привычке: такие типы попадаются только в романах и драмах, имеющих главной целью воспроизведение мира преступников. Действительно, это тип совсем не эстетичный; обыкновенно преступник по приобретенной привычке начинает со случайного преступления еще в детском возрасте: чаще всего причиной бывает беспризорное детство, а то и прямо подстрекательство со стороны родителей или же со стороны тех гнусных личностей, которые живут на средства, добываемые детьми-нищими; эти-то несчастные дети и комплектуют потом армию воров, алкоголиков, сутенеров, которыми кишат большие города. Затем, после первых шагов по этой дороге следует кратковременное тюремное заключение, настолько же дорого стоящее обществу, насколько нелепое и развращающее, а там надзор полиции, переходящий во многих случаях в преследование, губящее менее испорченных и нисколько не обуздывающее наиболее порочных: так окончательно складывается характер «потерпевших крушение в общественном море»; потом эти несчастные влачат свое существование среди ряда мелких преступлений, являясь скорее продуктами общественного вырождения, нежели действительно патологическими типами. Эти скучные фигуры преступников редко совершают какие-либо особенно выдающиеся преступления, которые привлекали бы к ним внимание публики, а

потому и кишат в грязи больших городов, привлекая фантазию художника только в тех случаях, когда этот последний задается целью изобразить мир неизменной преступности, как часть цивилизованного общества, или же как фон для какой-либо главной «рокамболической» фигуры, более или менее условной и романтической. Другие два преступные типа: преступник случайный и преступник по страсти гораздо чаще являются в художественных изображениях, причем надо заметить, что очень часто эти типы изображаются совершенно фантастически, без всякого личного анализа, по шаблонным образцам. Преступники интересны для наблюдателя больше, чем честные люди, с одной стороны потому, что они выделяются на сером однообразном фоне обыденной жизни, а с другой потому, что инстинкт самосохранения заставляет нас знакомиться с преступниками, чтобы знать, как от них уберечься: честного человека ведь нечего бояться! Так министры гораздо больше ухаживают за депутатами оппозиции, нежели за послушными овцами правительственного стада. Литература долгое время занималась описанием преступлений и преступников и только теперь, продолжая описывать сумасшедших, détraqués, людей с извращенными вкусами, начинает возбуждать сочувствие читателей, изображая и несправедливые страдания стольких добрых и честных людей под гнетом вековой нужды. Случайный преступник, который является почти что нормальным человеком, для изображения художественного подходит больше потому, что этот тип очень уж часто встречается, нежели по глубине и сложности характера. Я сказал, что случайный преступник почти нормален; конечно, у него имеются органические и психические анормальности (уже потому, что нормального человека ни в физическом, ни в психическом отно-

шении не имеется), но они гораздо менее значительны и менее часты, нежели у других преступников. Более или менее открытое прелюбодейство, более или менее искусный мошенник, более или менее нечестный игрок, более или менее ядовитый клеветник... вот обычная канва романов и комедий, все это разыгрывается, конечно, с помощью трех-четырех обычных интриг, однако за исключением нескольких типов, гениально схваченных тем или другим художником, остальные не представляют собою типов, показывающих глубокий и внимательный анализ авторов. В криминальной антропологии случайный преступник также рассматривается как посредственность среди противообщественных типов, но посредственность, имеющая среди людей многочисленных представителей: это нерешительные люди, колеблющиеся между добродетелью и пороком, смотря по тому, в какой среде они находятся; непрочная их нравственность легко поддается искушениям. К такому типу лучше всего подходит известное «преступление мандарина» в «Эмиле» Ж. Ж. Руссо: «S"il suffisait, pour devenir le riche héritier d"un homme qu"on n"aurait jamais vu, dont on n"aurait jamais entendu parler et qui habiterait le fin fond de la Chine, de pousser un bouton pour le faire mourir, qui de nous ne pousserait ce bouton?»... (Перевод) «Если для того, чтобы сделаться богатым наследником человека, которого мы никогда не видели, и о котором никогда ничего не слышали, который жил бы в глуши Китая, надо было бы нажать пуговицу, чтобы его умертвить, кто бы из нас не нажал этой пуговицы?» Настоящей областью искусства являются чувства и страсти, а потому преступник по страсти естественно должен был привлекать внимание художника, который отмечал контрасты между насилием и кровавой жестокостью преступления и всепоглощающей страстью, очень часто вполне простительной, страстью,

которая никогда не бывает низкой, но бывает даже величественной этой психологической лихорадкой, которая потрясает и увлекает, несмотря на его сопротивление, даже такого человека, который обладает крепкой нравственностью. Тайная мысль, скрываемое внутреннее чувство, что с каждым из нас может случиться то же при тех же обстоятельствах, естественно увеличивает взволнованное внимание публики, давая новую пищу вдохновениям искусства, которое очень часто дает лучшие краски для изображения преступления по страсти... которое есть всё же преступление. Убийца из-за неудачной любви, детоубийца, благодаря тому что была оставлена на произвол судьбы подлым обольстителем, убийца из ревности, человек, возмутившийся из-за того, что не мог найти правосудия и объявивший войну обществу, где жизнь легка для флибустьеров высокого полета и страшно тяжела для мучеников ежедневного подневольного труда, мститель за честь семьи или за поруганное сыновнее чувство... все это личности, которые очень часто не имеют ничего ненормального кроме чрезмерной чувствительности и известной импульсивности и нервной раздражительности, потому что действительно нормальный и уравновешенный человек никогда не дойдет до братоубийства, разве только при необходимой обороне, но тогда дело идет уже не о преступниках, а о псевдопреступниках. Эти преступники по страсти обыкновенно изображаются юношами, охваченными всем пылом страсти; эти юноши характера кроткого, которых предшествовавшая жизнь была без пятнышка; они склонны к романтизму и мечтательности и представляют резкий контраст с прозаическим типом современного человека, прозябающего в однообразной жизни без света идеала, в вековечном рабстве земледельческого или фабричного труда, или же в погоне за деньгами среди перипетий торговли и спекуляций в вечном не-

устойчивом равновесии в зависимости от капризов богини Фортуны и бога Меркурия. Эти цветы страсти, часто отравленные, одинаково доступны и повседневному наблюдателю и вдумчивому художнику; художники по своему психическому складу представляют много сходства с преступниками по страсти, недаром же они дают большой процент преступников. Лукреций, великий поэт-натуралист, говорит: «homo sum et nihil humani a me alienum puto» (я человек и ничто человеческое мне не чуждо), а Вергилий указал по другую сторону характера художника словами Дидоны: «non ignara mali miseris succurrere disco». (Собственные бедствия научили меня помогать несчастным). III. Сравним теперь наиболее характерные черты различных типов преступников согласно положительных данных новой науки о преступлении, с теми изображениями, какие дало нам искусство, руководимое вдохновением гениев. Прежде всего мы найдем, что искусство всегда было близко к действительной жизни даже и в тех случаях, когда крайности аскетического или философского идеализма отрывали взгляды и желания людей от земли, гипнотизируя их порою до помешательства в созерцании загробного мира, где идеалы любви и справедливости казалось были более близки к осуществлению, даже и в этих случаях искусство в наиболее гениальных его произведениях всегда отражало наиболее характерные черты преступных типов. Очень недавно только наука точнее определила и дополнила эти органические и психические черты преступного человека: во всяком случае криминалист-антрополог видит, что искусство очень часто предупреждало самые серьезные наблюдения, изображая черты, наиболее резко уклоняющиеся от среднего типа. Так этнолог нашел бы в Мавре — Бернини на одном

фонтане в Риме, или же в четырех Маврах — Такка на памятнике эрцгерцогу Фердинанду I в Ливорно, что отличительные черты расы воспроизведены художественно, хотя и без той фотографической точности, какую дает наука. Шарко находит также, что в искусстве стигматы и характерные положения «уродов» и «одержимых бесом» (как например, бесноватая на картине Рафаэля «Преображение») воспроизводят те позы и очертания, какие новейшие ученые открывают и исследуют в больных большой истерией и истеро-эпилепсией ³). ³) Charcot — Les démoniaques dans l"art, Paris 1887. См. также Tebaldi Fisionomia ed espressione studiate nelle loro deviazioni, и прибавление к этому труду: Sulla espressione del delirio nel arte. Padova 1884. — а также другие соч., цитированные мною в иллюстрированном очерке «о физиономии убийцы» (L"omicidio nell"antropologia criminale. Torino 1895. гл. III). Искусство — мгновенный проблеск личного гения, и пословица — вековое положение коллективной мысли, почти всегда в наблюдениях преступников оставались верны действительности, изображая людей и с физической и с психической стороны такими, какими они были в действительности; противоположностью этим правдивым изображениям являются заблуждения туманной метафизики, которая долгое время как в философии, так и в педагогии, как в теории, так и на практике не обращала никакого внимания на материю и на тело, которые однако же являются неотъемлемым физическим основанием силы и идеи ⁴). ⁴) Ломброзо в Il delitto nella coscienza popolare (Archivio di psichiatria, III, 4) приводит много пословиц, которые заключают в себе вековой опыт относительно внешности людей и вполне согласуются с выводами криминальной антропологии. Затем поражает также громадная разница в количестве преступных типов, изображаемых в живописи и скульптуре с одной стороны, и в романах и драмах с другой. Действительно можно сказать, что на сто картин (а для статуй отношение еще меньше) самое большее одна-две имеют главным сюжетом, или же второстепенным, изображение преступного человека, тогда как

на сто драм (а в романах эта пропорция еще выше) по крайней мере 90 разыгрываются на почве одного или нескольких преступлений. Мне кажется, что причины этого следующие: во-первых, такое отталкивающее действие как преступление, такую отталкивающую фигуру как преступник, художнику изображать противно; затем, в особенности теперь, художники должны из соображений экономических следить за вкусом, если не публики, то вероятных покупателей; понятно, что в салоне элегантной и светской дамы или в столовой разбогатевшего промышленника или кровного аристократа не легко найдут приют статуя или картина, напоминающие какое-нибудь ужасное преступление: они бы только нарушали веселый флирт, или портили бы пищеварение. Этот род искусства может найти прибежище только в какой-нибудь картинной галерее, как например в Лувре картина Прюдона «Убийца, преследуемый Мщением и Правосудием», или же в Брюсселе в музее Вирца, где выставлены произведения гениального, но не вполне нормального художника, изображающие самоубийства и гильотинирование. Но главное дело заключается в том, что живопись и скульптура улавливают и увековечивают только один момент в жизни одного или нескольких людей, а поэтому изображение преступления таким путем много теряет в смысле интереса. Действительно интерес и волнение рождаются при последовательном и увлекательном описании различных психологических моментов, переживаемых преступником более или менее быстро, с большей или меньшей внутренней борьбой: ведь иногда предумышленность не только не является признаком большей испорченности, а напротив представляет борьбу нравственного чувства с соблазном преступления, прежде чем человек решится на преступление; преступление зарождается иногда от проблеска преступной идеи, которая все более и более развивается в уме, иногда является из неясного про-

блеска атавического инстинкта, кажущегося новым желанием, инстинктом, который постепенно развивается в благоприятной среде. Подобного рода психологический анализ возможен только в романе или драме: этим объясняется, почему преступные типы реже изображаются в живописи и скульптуре. Это не помешало, однако, живописи и скульптуре уловить некоторые характерные черты преступного типа, именно черты внешние, которые легче ускользают от глаза поверхностного, неглубокого наблюдателя, почему существование их и отрицается до сих пор по привычке, несмотря на точные указания криминальной антропологии: эти черты, однако, говорю я, не ускользнули от проницательности многих живописцев, так же как и от народной мудрости, являясь почти бессознательным открытием научной истины, сделавшейся только в наши дни общим достоянием, благодаря трудам Чезаре Ломброзо. Доктор Эдуард Лефор издал по этому поводу иллюстрированную монографию под заглавием: «Le type criminel d"après les savants et les artistes» (Lyon 1892), раньше еще был издан труд Эдмонда Майора: Iconografia dei Cesari (Roma 1885). Этот последний автор в лицах римских императоров находит как бы общую семейную черту: ненормальное удаление глаз от основания носа, а в императорах преступных, в особенности в Калигуле и Нероне, видит наиболее обычные черты преступного типа. Майор так описывает бюст Калигулы: «В этом бюсте отражаются все дурные инстинкты. Громадные несимметричные челюсти. Уши оттопыренные и выражение лица сардоническое и жесткое. Верхняя губа слегка приподнята с одной стороны, как у животного, собирающегося укусить». Дарвин действительно указал на эту характерную черту атавизма, когда видны клыки; я встречал эту особенность у многих убийц. В галерее Уффици есть статуя Нерона. «Во

взгляде выражается ужас. Углы рта очень глубоки и опущены вниз. Никакой несимметричности не наблюдается. Уши немного оттопырены. Общий вид жестокий. Челюсти ужасные, огромные». Скульптура, однако же, не представляет много таких типов за исключением нескольких греческих голов Медузы и Фурий, а из новейших, Каина Дюпре; изображения знаменитых преступников в музее Гревен в Париже и в одном из больших музеев Лондона не имеют большого художественного значения. Не то в живописи: здесь мы встречаемся с множеством изображений преступного человека. Лефор, рассматривая самые замечательные картины итальянской, фламандской, испанской и французской школ, находит, что в художественном изображении, начиная с легенды о Каине и Авеле, Юдифи и Олоферне, избиении младенцев, до Распятия Христа, мучений первых христиан и картины Страшного Суда (в изображении Органьи на пизанском кладбище и Микеланджело в Сикстинской капелле) — насильники, убийцы, палачи, грешники имеют грубые или отталкивающие лица, воспроизводящие характерные черты преступного типа: голова тупая, топорного очертания, несимметричное лицо, маленькие хищные глаза, огромные квадратные челюсти, низкий, откинутый назад лоб, выступающие вперед бровные дуги и скулы, уши оттопыренные, или заостренные, с так называемой мочкой (lobula) Дарвина, густые жесткие волосы, редкая борода, или полное её отсутствие. Эти типы встречаются у художников, писавших картины на религиозные темы; есть также художники — специалисты по изображению преступного мира и преступных типов. Так в Испании, Гойя почти исключительно изображает разбойников и воров; чаще всего он изображает их во время казни garotte (железное кольцо, надеваемое на шею преступника и сжимаемое особым винтом, душит преступника). Этот род казни

до сих пор еще существует в Испании, как гильотина во Франции, виселица — в Англии и электрическое кресло в Северной Америке. «Разбойник, подвергаемый смертной казни через удушение, имеет откинутый назад лоб, резко очерченные бровные дуги; нос прямой, сплюснутый; подбородок не отделяется от очень развитой нижней челюсти» (Lefort. стр. 64). Это именно и есть по большей части те характерные черты физиономии убийцы, которые я отметил в книге Omicidio (Torino 1895, часть I, глава III), приложив к ней атлас с 36 фотографиями убийц. Во Франции Прюдон (XVIII век), кроме картины «Аллегория Правосудия», где изображен преступник, приведенный пред лицо правосудия (правда, нижняя часть лица преступника закрыта плащом), написал еще картину: «Убийца, преследуемый Мщением и Правосудием» (Лувр); эта картина внушена распространенным заблуждением, что всякий преступник испытывает угрызения совести, тогда как они совершенно неизвестны прирожденным преступникам и преступникам по привычке: угрызения совести слабо чувствуются в некоторых случаях сознательного, но импульсивного помешательства и при преступлениях случайных; сильны эти угрызения только у преступников по страсти, очень часто поэтому кончающих самоубийством после преступного припадка. Однако же художник близок к истине, когда изображает убийцу «с головой в тени, освещенной только отблеском факела, который он держит в руке, со всклокоченными волосами, коротким и широким лицом, низким лбом, слегка косыми глазами, с толстым приплюснутым носом, искривленным влево, с толстыми губами, с сильными челюстями, особенно нижняя, и с редкой растительностью на подбородке» (Lefort. стр. 73). Из других французских живописцев, изображающих преступный мир, укажу на Буальи, рисующего

сцены из разбойничьей жизни, Верне, изображающего схватку между папскими жандармами и разбойниками, а в особенности на Жерико (Géricault) с его знаменитой «Головой казненного», где воспроизведены те анормальные черты, о которых говорилось выше, что они принадлежат кровожадным типам. В знаменитом «Поцелуе Иуды» Анри Шеффера мы видим не только красноречивый контраст между слегка мечтательным, благородным и ясным лицом Иисуса Христа и лицом предателя, но тонкие очертания лица, мрачный взгляд и волчье выражение резко отличают лицо предателя от лица насильника или убийцы, придавая ему именно черты мошенника и обманщика. «Гамлет» художника Делакруа представляет уже не черты обыкновенного преступника, а беспокойное лицо сумасшедшего. В Бельгии в половине XIX века один высокоталантливый, но вместе с тем помешанный художник, Вирц, воспроизводил с поразительной верностью действительности головы гильотинированных и лица разбойников; он изобразил также и самоубийство: эти-то знаменитые картины Ломброзо воспроизводит как «человеческие документы» в своей книге «Недавние открытия и приложения криминальной антропологии» (Torino 1893, стр. 337 и 388), а также в шестом издании своего Uomo di genio (Torino 1894, табл. III и XXV). В последние годы под косвенным влиянием криминальной антропологии появились и в Италии прекрасные картины, воспроизводящие жизнь преступников, как например картины Ротта из Венеции, изображающие каторжников, направляющихся скованными на работу в своих тюремных одеждах, которые еще больше оттеняют различные лица, которые все имеют преступный тип, переданный художником с удивительной правдивостью; в другой картине этого же художника «Дом сумасшедших» мы видим живое изображение в общем и в частностях несчастных сумасшедших во дворе сума-

сшедшего дома, причем верно изображены различные роды помешательства. По поводу изображения преступников в живописи и скульптуре Лефор говорит следующее: «Художники всех времен были проникнуты одною мыслью, что безобразию душевному должно было соответствовать и безобразие телесное, и что преступный человек должен иметь физиономию странную, отталкивающую, возбуждающую недоверие. «Живописцы школ итальянской, фламандской, испанской и французской опытным путем пришли к созданию типа, главными чертами которого являются: очень широкое лицо при небольшом черепе, иногда имеющем вид сахарной головы, или же очень развитом в задней части. Лоб откинутый назад, плоский, внизу ограничен бровями в виде буквы S. Глаза разные (эксиметричные), круглые, выпуклые, взгляд тяжелый, пристальный и стеклянный. Толстые щеки с громадными скулами совершенно закрывают нос, сплющенный и толстый, горбатый по середине (как клюв хищных птиц) и согнутый на сторону. Челюсти, выдавшиеся вперед, с толстыми, разорванными губами, крепкий квадратный подбородок. Уши оттопыренные, некрасивой формы, заостренные кверху, с нижней мочкой, мало отделенной, или квадратной. Волосы густые, бороды нет ⁵). ⁵) Все эти признаки подтверждаются криминальной антропологией, за исключением толстых и разорванных губ, которые у людей кровожадных почти всегда тонкие, бледные и строгих очертаний. «Головы преступников, изображенные художниками, имеют все перечисленные признаки, или многие из них. Таким образом преступный тип, открытый Чезаре Ломброзо и научно описанный итальянской антропологической школой, встречается в художественных произведениях многих веков. IV. При разборе психологии некоторых знаменитых преступников, увековеченных в драме или романе,

мы оставим в стороне две категории преступников, менее отклоняющиеся от психики нормального человека, и к ним труднее приложимы характерные черты преступников, раскрытые криминальной антропологией. Я имею в виду, во-первых, мелких и обычных преступников, как-то: прелюбодеев, обольстителей, фальшивых монетчиков, мошенников, взяточников и тому подобную мразь, которая уж чересчур часто выводилась и выводится в разных посредственных романах и комедиях, а иногда бывают предметом гениального творчества, как например Дон-Жуан — Байрона, Вотрен — Бальзака и Дон-Марцио — Гольдони. Я не буду говорить о политических преступниках, которые могут принадлежать к одному из пяти преступных типов, известных науке; в литературе преобладает тип политического преступника по страсти. В «Бесах» Достоевского мы видим правдивое изображение различных категорий политических преступников, среди которых великий художник-психопатолог видел уже чересчур большое число помешанных. Политический преступник может быть также прирожденным преступником, который прикрывает флагом политического идеала, более или менее спорного, удовлетворение своих преступных инстинктов насилия и обмана. Чаще всего политические преступники бывают преступниками сумасшедшими (в ясной или рассуждающей форме); они появляются в те моменты общественных волнений, когда светлые идеалы проникают в общественное сознание и нарушают умственное и нравственное равновесие лиц, уже расположенных к подобного рода аномалиям. В общем история человеческого прогресса во многом обязана гениальным помешанным, или даже преступникам; эти люди гораздо менее других подвержены влиянию условностей, умственных и общественных при-

вычек, меньше заботятся о собственной выгоде, а потому дают решающий толчок осуществлению реформ, которые уже созрели в общественном сознании и ждут только последнего толчка, который пробил бы кору старых учреждений и норм мумифицированной общественной жизни. Случайные политические преступники образуют как бы отряд добровольцев идеала: без патриотической или гуманной идеи они никогда бы не поднялись из безымянной массы, рожденной работать и страдать; настоящий же тип политического преступника, к которому всегда обращается мысль всех, когда говорят о политических преступлениях, — это есть преступник по страсти, могущей дойти до исступленного фанатизма. Люди нормальные, но только чересчур впечатлительные, которые обыкновенно безупречны в своих поступках, часто способны на неведомые никому жертвы и самоотречение... вдруг увлекаются навязчивой идеей, доходя почти до сомнамбулизма, забывают себя, семью, весь мир, совершают какой-либо насильственный акт, который, конечно, имеет последствия вовсе не такие значительные, какие грезятся им в их великодушном заблуждении; как ни прискорбны, как ни кровавы эти действия, однако, это не дает права смешивать этих людей с другими типами политических преступников, а еще меньше с преступниками обыкновенными, хотя с внешней стороны их поступки совершенно одинаковы ⁶). ⁶) См. биологические и социологические исследования о политических преступлениях: Lombroso e Laschi — Il delitto politico e le rivoluzioni — Torino 1890. — Lombroso — Gli anarchici, II изд. Torino 1894. — Ferri — Socialismo e la criminalita. II изд. Torino 1896 и Socialismo e scienza positiva. II изд. Genova 1896 — Sighele — Delinquenza settaria в Archivio di psichiatria 1895, XVI, стр. 385. — Regis — Les régicides. Lyon 1889. См. также Hamon — Psychologie de l"anarchiste-socialiste. Paris 1895. По этой-то причине в неподражаемом произведении искусства, «Божественной Комедии», имеющей главным предметом вины и наказания, нет фигур настоящих преступников за исключением некоторых вто-

ростепенных типов, как Ванни Фуччи или Франческа да Римини среди прелюбодеев, осужденная на такое странное и сладкое мучение — вечно оставаться среди «bufera infernal che mai non resta» (адского вихря, который никогда не затихает), но вместе с любовником, о котором она сама говорит Данте «questi, che mai da me non fia diviso» (тот, который никогда не был разлучен со мной)... тогда как муж, Ланчотто, убийца из ревности, находится один в другой части Ада. Поэма Данте, за этими редкими исключениями и некоторыми упоминаниями об обыкновенных преступниках, изображает главным образом поэтических преступников, которые могут быть восхваляемы или порицаемы, смотря по вкусам, но однако никогда не уклоняются от типа нормального человека. Для криминалиста «Божественная Комедия» представляет широкое поле для исследований и соображений относительно карательной системы и классификации преступлений и грехов, которые изображены Данте в Аду и перечислены подробно в XI песне с 32-го по 66-й стих, где поэт справедливо замечает, что преступления имеют основою или насилие, или обман; эволюция преступности от средних веков до нашего времени именно и заключается в том, что преступления, основанные на обмане, все более и более преобладают над преступлениями, основанными на насилии; ум все более и более преобладает над мускульной силой, как в экономической борьбе за существование, так и в борьбе преступной. В этом отношении, однако, «Божественная Комедия» может интересовать криминалистов классической школы, которые занимаются преступлениями больше нежели преступниками и очень заботятся об установлении систематической шкалы наказаний соответственно шкале преступлений, подобно кругам Дантовского Ада. Действительно многие из криминалистов этой школы, как напр. Ортолан, Каррара, Абег, Картиньяни, Нико-

лини, писали о поэме Данте с точки зрения криминалистических теорий. Более подробно, но также часто и более натянуто пишет об этом же предмете Де Антонелис в очерке Die principii di diritto penale che si contengono nella Divina Commedia (Napoli 1880 и второе издание в Collezione di opuscoli Danteschi inediti o rari ⁷). ⁷) См. также La criminologia dell"Inferno — Nino Verso Meudola. Catania 1887. См. также в Criminali danteschi — Alfredo Niceforo психологический очерк согласно критерию позитивной школы. Для криминалистов позитивной или антропологической школы, которые занимаются больше преступником нежели преступлением, гораздо более богатую пищу для наблюдений дают трагедии и драмы, где выводятся живые и правдивые типы преступников. Убийства являлись в прошлые века наиболее честными преступлениями в действительной жизни и представляли собою излюбленные сюжеты для литературы потому, что в них выливались самые ужасные страсти человеческого сердца. Древняя греческая трагедия почти всецело имеет предметом убийство и кровосмешение, изображая их часто с поразительным проникновением истины и с пониманием той неизбежности, которая висит над преступной натурой, неизбежности, которую подметила положительная наука в наши дни: разница только в том, что теперь ананке, символический образ судьбы, заменяется констатированием последовательной передачи всякой формы вырождения физического и нравственного, включая сюда и преступление; благодаря этой-то передаче предки продолжают жить во врожденных стремлениях, являющихся в их потомках до прекращения рода, благодаря бесплодию или самоубийству; таким образом библейское проклятие передается и живет в крови самых отдаленных поколений. Эдип является излюбленным героем греческой трагедии. Оракул предрекает, что сын Лая, царя Фив

и Иокасты его жены будет убийцей отца и мужем матери, поэтому для того чтобы избежать этой судьбы, Эдипа-младенца бросают на произвол судьбы. Спасенный и воспитанный коринфскими пастухами он отправляется в Фивы, убивает отца, не зная кто перед ним, разрешает загадки Сфинкса и в награду получает руку вдовы царицы, которая была его матерью. От этого кровосмесительного брака родились Этеокл, Полиник, Антигона и Исмена. Когда Эдип узнает о своих преступлениях, то с отчаяния ослепляет себя и после долгих скитаний находит покой в лесу Эвменид. Кровосмешение является преступлением почти что вышедшим из моды и существует еще разве в трущобах больших городов, или в рабочих казармах латифундий, где нищета вынуждает родителей и детей, братьев и сестер спать вместе вповалку; кровосмешение, (которое по библейской легенде является однако нечистым источником человеческого рода потому что первые браки заключались между братьями и сестрами первыми потомками Адама и Евы), постоянно изображается в греческой трагедии, неизбежно сочетаясь с самыми жестокими формами убийства, почти по психологическому закону, недавно подтвержденному Маньяном о соединении нескольких форм вырождения в одном лице. Эврипид, Эсхил, Сенека, Энний, Корнель, Грильпарцер и даже Керубини (в музыке) изображали жизнь Медеи наполненную кровосмешением, детоубийством и братоубийством. Медея, дочь царя Колхиды Эта, возлюбленная аргонавта Язона помогшая ему своими чарами захватить Золотое Руно, бежала из родительского дома и, для того чтобы избежать преследования, задержав преследовавшего её отца, она разрезала на куски маленького брата Абсиста и бросила их в воду; отец остановился чтобы подобрать тело несчастного сына и Медея ускользнула. Медея имеет характер ближе всего под-

ходящий к преступнице-сумасшедшей: в Коринфе она из ревности отравляет Креузу, убивает своих детей и бежит в Афины. Кровосмешение изображается еще в трагедиях Эврипида и Расина в Федре дочери Миноса, жене Тезея, которая питая неразделенную любовь к пасынку своему Ипполиту, клевещет на него мужу и губит его, но потом сама кончает самоубийством: этот конец показывает скорее преступницу по страсти, нежели по врожденному стремлению. Таким же отцеубийцей по страсти является Орест в трагедиях Эсхила, Софокла и Эврипида, после убийства своей матери Клитемнестры и её любовника Эгиста. Именно потому, что он преступник по страсти, он чувствует угрызения совести олицетворенные в виде преследующих его Эриний: он по совету Аполлона отправляется в Тавриду, чтобы похитить покрывало Артемиды, причем избегает кары при помощи своей сестры Ифигении, а затем становится королем Микен. Таким образом уже с первых шагов западной литературы мы видим, как обрисовываются три наиболее характерные фигуры: преступника прирожденного или совершающего преступление по врожденной склонности, — преступника-сумасшедшего и убийцы под влиянием страсти, причем этот последний чувствует угрызения совести и кончает иногда самоубийством, что встречается гораздо реже у других типов преступников. Гениальное описание этих трех типов преступного человека, описание которому пока еще нет равного, дается Шекспиром. Макбет - прирожденный преступник. Гамлет, преступник сумасшедший; Отелло — преступник по страсти. Художественное творчество Шекспира представляет собою такую неисчерпаемую сокровищницу, что не только литературные критики, но и юристы и экономисты на-

ходят в нем много данных представляющих серьезный исторический интерес ⁸). Творения Шекспира наиболее богаты наблюдениями психологическими; Георг Брандес находит, что комический тип подобный Фальстафу еще никем не превзойден, точно также как в Венецианском Купце мы имеем великолепный пример ростовщической жадности, с которой Шекспир, по словам того же критика был хорошо знаком по собственному опыту. Гениальный писатель дал также три замечательных типа убийц, которые изображены с поразительным искусством и вместе с тем с такой верностью действительности, что самый строгий ученый не может найти в них ошибок. Макбет, который был действительно лицом историческим, шотландским кондотьером и в 1040 году убил короля Дункана и завладел троном, будучи сам убит сыном своей жертвы в 1057 году — является совершенным типом прирожденного преступника, этого продукта эпилептического и криминального невроза. Макбет в трагедии Шекспира является действительно эпилептиком от рождения, но в менее замеченной форме, которая называется психической, или скрытой эпилепсией; при этой форме нет ужасных сокращений мускулов, которые бывают при обыкновенной эпилепсии, а все ограничивается временным беспамятством, иногда незаметным, что соответствует сокращению мускулов. «Сидите добрые друзья. С ним это часто, «И с детских лет. Прошу вас не вставайте. «Припадок мимолетен; две минуты — «И он прошел. Оставьте не смотрите! «Он только пуще раздражен от взглядов. «Не обращайте на него вниманья и кушайте.» (Перев. Кронеберга). ⁸) Kohler — Shakespeare von den Forum des Jurisprudenz. Stuttgart 1882. См. также критические этюды Георга Брандеса в „Zukunft“ (Июнь и Август 1895 г.) и в „Revue des Revues“ 15 Июня и 15 Августа 1895 г.

Так говорит леди Макбет гостям удивленным странным поведением хозяина. Греки символизировали враждебные наклонности героя, как исполнителя воли богов или предсказания оракула; Шекспир в сцене явления ведьм Макбету тоже воспроизвел обычай при помощи символов выражать врожденные стремления преступника, полная приключений жизнь которого является осуществлением этих стремлений и притом гораздо более инстинктивным нежели сознательным. В этой трагедии имеются психологические наблюдения, которые не сходятся с данными обыкновенной психологии и не заметны для поверхностных наблюдателей, которые переносят в душу преступника свои собственные ощущения, какие они предполагают были бы у них, находись они в таких же обстоятельствах. Художник своим гением или же ученый путем долгого терпеливого и многократного наблюдения приходят к выводу, что душа прирожденного преступника (который по внешности походит на нормального человека, так как не одержим явной и буйной формой помешательства) совершенно непохожа по своим проявлениям на душу нормального человека. После убийства короля Дункана Макбет врывается с окровавленным мечом на сцену и открывает своей жене все свое душевное состояние до и после злодеяния. Томазо Сальвини, незабвенный истолкователь творений Шекспира, в своей статье Interpretazioni e ragionamenti su talune opere e personaggi di Shakespeare (Fanfulla della Domenica, 1883) находит эту сильную сцену неестественной «потому что она противоречит желанию, которое первым является у человека — это скрыть свое преступление». Конечно если мы перенесем в психику убийцы нашу предусмотрительность и наше умственное равновесие, то будем думать, что первою мыслью преступника является желание скрыть свое деяние; однако же наблюдая преступников в действительности надо признать,

что они очень отличаются от нас как в этом отношении, так и во многих других сторонах их нравственного и физического строения. Неосторожные оказательства своего преступления, в особенности в убийствах, являются одной из наиболее достоверных данных криминальной психологии, хотя и мало вероятными по психологии нормального человека. Они являются настолько общераспространенными, что именно благодаря им, обнаруживается гораздо больше убийств, нежели благодаря искусству полиции столь ярко описываемому в уголовных романах. Так очень часто случается, что еще до совершения убийства преступники говорят о своих предположениях, угрожают; это происходит или потому, что у прирожденных преступников мысль о преступлении не вызывает никакого внутреннего отвращения и напротив отвечает стремлениям и склонностям подобных людей, которые поэтому говорят о преступлении, как честный рабочий говорит о своей работе; или же потому, что преступники по страсти мало умеют сдерживать выражения своих чувств, которые и вызываются наружу насильно, как излишний пар вырывается из клапана, или как сказал бы Манцони, как молодое игристое вино из плохо закрытого отверстия в бочке. Тем не менее, именно благодаря применению нормальной психологии к психологии преступников, эти неосторожные проявления до преступления рассматривались даже такими людьми, как мой профессор Пьетро Эллеро, — как не соответствующие действительности. Однако эти неосторожности после совершения преступления понимал уже великий художник Ариосто, когда говорил: «Il peccator ....... «Che se medesimo, senz"altrui richiesta, «Inavvedutamente manifesta. (Преступник. . . . . Который выдает себя неосторожно, без всякого повода).

а судебная хроника богата примерами подтверждающими правдоподобность описываемой Шекспиром сцены. Понсе, убежавший из Кайенны узнан слугой Лаверньа, намеченной им жертвы: «он это замечает и тем не менее идет с ними в гостиницу ужинает и разговаривает со всеми, чтобы показаться всем. В самый день убийства он приходит к Лаверньа, и вместе с тем отправляется в экипаже, говорит с кучером, дорогой останавливается два раза, так что многие любопытные могут их видеть и узнать его: наконец он отсылает экипаж, расплачивается с извозчиком около того леса, где намеревается совершить преступление. Вечером того же дня он отправляется на бал и показывает всем часы снятые с своей жертвы; мало того, говорит многим, что это часы английские, с английским гербом с репетицией и показывает, как они бьют. Почти то же повторяет капрал Жеомей гильотинированный в Париже в 1889 году, который убив некую Ру, отправился в ресторан и стал там показывать соседу, который был ему незнаком, часы снятые им с убитой, спрашивая при этом какая может быть их цена ⁹). Знаменитый Пранцини также гильотинированный в Париже совершивший преступление с большой хитростью попался, благодаря тому, что стал раздаривать драгоценности своей жертвы проституткам в одном публичном доме Марселя ¹⁰). Асселина убивает своего приятеля Броне и сейчас же идет играть на награбленные деньги надев пальто своей жертвы и конечно очень скоро попадается, причем на нем находят и другие вещи убитого. Во время одного грабежа совершенного шайкой поджаривателей, прозванных так потому, что для того чтобы узнать, где их жертвы прятали деньги они обыкновенно жгли им подошвы, Ложевен старается отво- ⁹) Bataille — Causes criminelles et mondaines dee 1889. Paris 1890. стр. 180. ¹⁰) Laurent — Les habitués des prisons de Paris. Lion 1890. стр. 376.

рить замок на глазах хозяина дома. «Оставь эту квашню, говорит ему другой товарищ ты там кроме муки ничего не найдешь». «Да разве это квашня». — отвечает Ложевен, это хороший сундук, я его делал когда был плотником в Орлеане». Таким образом он выдал себя; в другом случае Лепелетье из той же шайки на замечание одной соседки, что убийцам легко было справиться с двумя бедными стариками, воскликнул. «Ах, вы так думаете; ну так вы ошибаетесь, старуха была полна сил и энергию» ¹¹). Беззабытность относительно сокрытия преступления, которая кажется столь неестественной тем, кто судит преступников, руководствуясь собственными чувствами честного и осторожного человека, — бывает еще большей. Четыре преступника совершившие убийство в Отейле, (в Париже, 1889 год) казнь двух из коих, Аллорто и Селье я видел в Париже (о них я буду еще говорить, сравнивая душевное состояние осужденного на смерть, каким мне пришлось наблюдать его в действительности, с манерным описанием Виктора Гюго) войдя ночью в дом с целью грабежа, вышли оттуда на заре с мешками полными серебра и белья и таким образом глупо попались навстречу первому же полицейскому дозору и были тут же арестованы. Маркиза Бринвильс, знаменитая отравительница, часто показывала шкатулку, говоря что в ней достаточно материалу для мщения врагам и для того, чтобы доставить себе хорошее наследство. Удалившись в монастырь до судебного процесса, она пишет там свои записки: «причем подробно рассказывая о всех своих мерзостных делах пишет, что раз подожгла дом и что будучи всего семи лет сама отдалась мужчине» ¹²). Менелу растливший и убивший одну девочку на другой день по совершении преступления пишет стихи: ¹¹) Despine Psychologie naturelle. 1878. II. 273, 453, 615. ¹²) Repertorio di cause celebri, I, 906.

«Je l"ai vue, je l"ai prise; le bonheur, n"a qu"un instant, mais la fureur vous grise», со странной непредусмотрительностью, оставляя таким образом доказательства своего преступления, не смотря даже на некоторую степень умственного развития. Наконец из тех фактов, которые собраны были мною во время работы над книгой L"omicidio nell"antropologia criminale, могу привести следующий: в Ноябре 1882 года, некий Шомбер в Париже убил свою жену несколькими ударами молотка по голове, затем перерезал ей горло и, вытерев окровавленные руки о собственную одежду, спокойно вышел в таком виде на улицу ¹³). Если эту сцену представить в шекспировской форме, то мы получим сцену из Макбета являющуюся верным воспроизведением действительности хотя и кажущуюся неправдоподобной. Скажу к слову, я не знаю критерия более ложного и неправильного нежели правдоподобность, которая почти всегда далека от истины, в залах суда, где благодаря этому критерию происходит много ошибок, так и в суждениях повседневной жизни. Художник при верном изображении какого либо туманного заката рискует, что его картина будет казаться неправдоподобной, также точно и сцену из Макбета, вполне верную действительности, многие находят неправдоподобной; между тем гениальная наблюдательность художника дает ему возможность видеть то, что обыкновенные люди не видят, а потому и находят это неправдоподобным; справедливо замечает Руссо: «нужно иметь большую проницательность для наблюдения того, что окружает нас в повседневной жизни». Примером ошибочного приложения критерия правдоподобия и перенесения в криминальную психологию данных психологии общей я нахожу в расиновской Федре, когда автор, повторяя аргументацию криминалиста Прос- ¹³) Rivista carceraria, Roma, Bolletino XII, 92.

перо Фариначчио, положенную этим последним в основу защиты Беатриче Ченчи обвиненной в убийстве отца, влагает в уста Ипполита оправдывающегося перед Тезеем в обвинении в кровосмесительстве взведенном на него влюбленной мачехой: «Examinez ma vie et songez qui je suis, «Quelques crimes toujours précèdent les grands crimes: «Quiconque a pu franchir les bornes legitimes «Peut violer enfin les liens les plus sacrés; «Ainsi que la vertu, le crime a ses degrès; «Et jamais on n"a vu la timide innocence «Passer subitement à l"extrême licence. «Un jour seul ne fait pas d"un mortel vertueux «Un perfide assassin, un lâche incestueux». (Phèdre, acte IV, scene II). Эти доказательства приводимые Расином не встречаются в Федре Еврипида, но вновь появляются в Cosmopolis Бурже. Они годятся для преступников по приобретенной привычке, но совершенно не приложимы к прирожденным преступникам. Одной из характерных черт этих последних является именно то, что они начинают с самого тяжкого преступления — убийства и часто в детских летах, что совершенно лишает всякого положительного основания это положение, кажущееся столь правдоподобным и убедительным, а вместе с тем доказывает несостоятельность мнения тех, кто вместе с Тардом и Топинаром утверждают, что преступник является типом профессиональным, а не биологическим. Чтобы покончить с разбором Макбета, укажу на другое психологическое проникновение Шекспира, которое подтверждается теперь изысканиями криминальной антропологии. Я имею в виду холодную невозмутимость и жестокость леди Макбет, значительно превосходящую в этом отношении своего мужа. Криминальная антропология приходит к тому выводу, что женщины совершают меньше преступлений нежели мужчины, но раз совершают (за исключением случаев всепоглощающей страсти), то являются более жестокими и более упорными рецидивистками и обнару-

живают меньше раскаяния, нежели самые свирепые преступники мужчины. Таким образом большая деликатность чувств женщины по сравнению с мужчиной является правдоподобным, но не верным действительности утверждением обыденной психологии. Ломброзо и Серджи доказали путем опытов, что чувствительность у женщины ниже нежели у мужчины также точно как по исследованиям Оттоленги (то же противоречащим правдоподобности) чувствительность ребенка ниже нежели у взрослого. Я в другом месте говорил, что это происходит у женщины благодаря её материнским функциям, которые с целью поддержания жизни рода отнимают столько сил у женщины, осуждая её на меньшую степень биологического развития, которое по пище, голосу и мускульной силе, как и по психике ставит её между ребенком и взрослым ¹⁴). Женщины-разбойницы заставляли своих жертв есть собственное поджаренное мясо, оне же продавали мясо карабинеров. Умертвить маленькую девочку, посадив её в ящик полный разъяренных ос — придумала одна мать..... В драме Шекспира, леди Макбет является гораздо более бесчеловечной нежели её муж, который однако представляет из себя великолепный тип прирожденного убийцы; только под конец она кончает меланхолией и галлюцинациями составляющими такой художественный контраст с её предшествовавшим поведением, когда она постоянно внушала идею цареубийства мужу, колеблясь не из нравственных принципов, а из холодного расчета в верности успеха. ¹⁴) Lombroso e Ferrero — La donna delinquente e normale. Torino 1893. Ferri в журнале La Scuola positiva. Апрель 1893. Это неравенство между полами не может однако приводить к отрицанию справедливых требований сознательных женщин, выражающихся в том, что оне желают одинаковых прав с мужчинами и чтобы на них не смотрели, как на вьючных животных или как на предметы роскоши. См. мою книгу Socialismo e scienza positiva II изд. Genova 1896. § II.

Другие два шекспировские типа убийц: Гамлет и Отелло больше подходят под все выводы психологии преступлений; при художественном разборе этих двух типов очень часто также прилагались недостаточные и неполные критерии обыденной психологии. Так Гамлет является преступником сумасшедшим; это ясно для всякого, кто знаком с элементарными положениями криминальной психологии; однако существуют критики, как Де-Зербп например, который в своем разборе личности Гамлета говорит, что этот последний сделался сумасшедшим сначала притворяясь; другие, руководимые предвзятыми понятиями устарелого спиритуализма, думают что Гамлет не сумасшедший и стараются объяснить его неуравновешенное поведение преобладанием «одних качеств духа над другими» и «состоянием анемичности» для того чтобы заключить, что если Гамлет и кончает после многих колебаний убийством короля убийцы его отца, то это вызвано тем, что он, Гамлет узнает, что этот король-убийца приготовил отравленную шпагу Лаэрту и яд в кубке, из которого будут пить за успех дуэли с этим самым Лаэртом: «так что король убит не вследствие хорошо обдуманного намерения Гамлета (благодаря ему он быть может никогда не был бы убит) а благодаря событиям независимым от воли Гамлета» ¹⁵) Гамлет является напротив того гениально очерченным типом преступника сумасшедшего в одной из тех ясных или рассуждающих форм которые не поддаются обыкновенному наблюдателю, который в сумасшедшем желает видеть только человека бешеного или совершающего странные поступки. Орлиный взор великого английского психолога уловил однако эту разновидность. Психопатологические симптомы Гамлета крайне характерны, начиная с галлюцинации, когда он ви- ¹⁵) D"Alfonso — La personalita di Amleto (Rivista Italiana di Filosofia. Январь 1895).

дит и слышит призрак своего отца, что является именно характерной чертой помешательства. Самая симуляция сумасшествия, которая профанами в психиатрии объясняется, как блажь или притворство с какой либо целью, совершенно соответствует научным данным, так как в наше время наукою признано, что симуляция сумасшествия очень часто встречается у сумасшедших, тогда как по общепринятому мнению, тот кто прикидывается сумасшедшим — не сумасшедший ¹⁶). Сумасшествие Гамлета принадлежит именно к тем формам ясного помешательства, когда от времени до времени проявляется сознание собственного сумасшествия... а Гамлет в своем письме к Офелии говорит о своем болезненном состоянии и после убийства Полония восклицает что «не Гамлет а его безумство убило друга!» Эта форма помешательства которая встречается у тех, кого французская психиатрическая школа Маньяна называет: «dégénérés supérieurs» в отличие от идиотов и глупцов — «dégénérés inférieurs» — и обыкновенно соединяется с другой бредовой формой, которая у Гамлета является в виде паралитической слабости воли (абулия), которая благодаря неврастении не имеет достаточной импульсивности, чтобы перевести идею в действие. Этой то патологической абулии и надо приписать постоянные его колебания отомстить за отца, к этому надо прибавить и инстинктивное отвращение к убийству, которое, как я доказывал, живет в сумасшедших с нетронутым нравственным чувством, как органическая черта их психологического характера, несмотря на более или менее полную потерю разума. По- ¹⁶) Lasègue, а затем Willy — Simulated Insanity (Medico Legal Journal. New-Iork, Декабрь 1885), Ventury — Simulation chez les aliénés et les épileptiques (Actes du I Congrès international d"Antropologie Criminelle. Roma 1896. стр. 280). Garnier Dégénérescence mentale et simulation de la folie (Actes du II Congrès d"Anthropologie criminelle. Paris 1890. стр. 289). Parant — La raison dans la folie. Paris 1888. стр. 260—269, доказали, что симуляция помешательства сама является признаком помешательства часто встречающимся при истерии, эпилепсии, алкоголизме и наследственной невропатии.

теря разума однако не препятствует порой гениальной остроте рассуждения; наука показывает, что сумасшествие (delirio) дает гениальный отпечаток даже нетронутым культурой умам. Гамлет же питомец Виттенбергского университета, является юношей интеллигентным, как сказали бы мы теперь; Шекспир понимал, что сумасшествие не могло являться препятствием к рассуждениям не только правильным, но даже и гениальным, как например рассуждения над черепом Йорика, или же размышление, что если он убил бы короля, когда тот стоял на молитве, то мщение не удалось бы, так как убитый пошел бы в рай, или наконец искусно придуманный план театрального представления для разрешения знаменитого to be or not to be. Сумасшествие Гамлета хотя и выражается в ясной и рассуждающей форме, но тем не менее является вполне действительным и, хотя убийство короля внушено, как это часто случается у сумасшедших ¹⁷), не низкими побуждениями (мщение за убитого отца), по тем не менее оно указывает на болезненное состояние субъекта, на преступника сумасшедшего, как это показывает и бесцельное убийство старого Полония, за то, что тот подслушивал у двери, но слышал только вещи не имеющие никакого серьезного значения. ¹⁷) Ferri — L"omicidio nell"antropologia criminale. Torino 1895. La psicopatologia dell"omicidio. стр. 598. Тип Отелло, убийцы по страсти изображен также очень верно с действительностью, не с тою, которая бросается в глаза обыкновенному наблюдателю, но с тою, которую видит проницательный взгляд психолога-художника. Конечно от Макбета к Гамлету и Отелло существует как бы прогрессия меньшего удаления от обыденного опыта; мало кто различает в шотландском авантюристе черты прирожденного преступника, уже гораздо большее число лиц видят в датском принце человека неуравновешенного, и наконец,

говоря об Отелло, все признают его преступником по страсти. Во всяком случае это впечатление бывает только тогда точно в антропологическом смысле, когда к данным общей психологии прибавить более характерные данные психологии криминальной. Отелло, хотя и менее ненормален, нежели Макбет и Гамлет, однако же всетаки убийца и, как таковой, выходит из рамок обыкновенной психологии, переходя уже в область психологии болезненной, что подтверждается его самоубийством, которого Шекспир с глубоким проникновением не допускает ни у Макбета ни у Гамлета, зная что самоубийство, после убийства есть специфический признак преступника по страсти. Прирожденный преступник также кончает иногда самоубийством, но психологический генезис самоубийства в этом случае совершенно иной. Прирожденный преступник обладает полной физической и нравственной бесчувственностью по отношению к другим и к себе; эта бесчувственность даже притупляет инстинкт самосохранения и побуждение к самоубийству является долгое время спустя после преступления и, следовательно, не в причинной связи с ним; самоубийство совершается с равнодушием являющимся повидимому стоицизмом, даже перед гильотиной, однако это равнодушие не имеет ничего общего со стоицизмом кроме внешних проявлений. Эта апатическая бесчувственность даже пред лицом смерти, не имеет ничего общего, кроме внешности, со сдержанным и спокойным поведением мученика за честный идеал, который сознательно подавляет в себе инстинкт самосохранения, отдавая свою жизнь за правое дело. Самоубийство или покушение на него у преступника по страсти, являются только реакцией нравственного чувства временно подавленного ураганом страсти, но которое вступает в свои права тотчас же после преступного припадка и побуждает к преступлению благодаря страшному угрызению совести. Это точно установлено

теперь криминальной психологией, а Шекспир это ясно видел, выразив в восклицании: «Что прежде был Отелло? — Здесь!» когда мавр у тела убитой им Дездемоны совершает над собою последний акт карающего и освобождающего правосудия, называя себя в тоже время «человек с любовию безумной, но страстной». Вместе с тем он обращается к тем кто прибежал на шум со следующими словами: Пишите им, что я был человек С любовию безумною, но страстной; Что ревность я не скоро ощущал, Но ощутив, не знал уже пределов... (Перевод П. Вейнберга). Но кроме этой поразительно верной черты характера Отелло, в драме Шекспира есть еще удивительные доказательства поразительного проникновения, гениального писателя, проникновения, которое вполне сходится с новейшими данными антропологической науки. Я имею в виду злобные внушения Яго, который коварными ухищрениями вливает капля по капле яд ревности в жилы горячего нравом мавра; здесь мы имеем дело с замечательною картиною внушения, которое научно было впервые установлено при исследованиях гипнотических явлений, а затем подтвердилось и в нормальной жизни человека. Внушение, т. е. внедрение собственной мысли в мозг другого человека, усваивающего и приводящего её в исполнение, именно в области преступлений имеет характерную форму, которая прекрасно освещена в монографии Сципио Сигеле о «преступной паре»; Сигеле говорит о влиянии, которое оказывает человек более энергичный и более испорченный, на другого более слабого нравственно, с которым связан узами семейными, дружбы, порока или сумасшествия; это влияние несмотря на большее или меньшее сопротивление может побудить более слабого совершить преступление, или же совместное самоубийство.

Во французском издании своего очерка по патологической психологии, Сигеле говорит о здоровой паре, о паре самоубийц, о паре сумасшедшей и прежде нежели переходит к паре вырождающейся, (проституция и половое извращение) описывает пару преступную и, говоря о паре друзей, приводит как классический пример Отелло и Яго. ¹⁸) ¹⁸) Sighele, La coppia criminale. Torino 1893; и его же, Le crime à deux. Lyon 1893; стр. 131. Таким образом в этой драме Шекспир мастерскою рукой изображает ту сторону преступной жизни, которая менее легка для наблюдения, а именно, как зародыш идеи убийства зреет в душе человека, заброшенный туда другим человеком, который и заботится о том, чтобы взрастить этот зародыш, до тех пор пока навязчивая мучительная идея не достигнет в том, кому внушается, достаточной импульсивной энергии, чтобы перейти в акт насилия: акт насилия зародился однако не в том, кто его исполняет, и поэтому едва только исполнитель совершением убийства освобождается от давящего его кошмара, как у него является неизбежная нравственная реакция приводящая к самоубийству. Такова личность шекспировского убийцы по страсти, убийцы обладающего огненным и импульсивным характером, благодаря неограниченному преобладанию чувства над идеей, причем это вполне согласуется с анализом положительной науки. Для подтверждения этого анализа личности Отелло, достаточно взглянуть насколько поверхностны и неполны данные обыкновенной психологии примененные к анализу этой личности; даже в том случае если эти данные применяются тонким и глубоким критиком оне, не могут осветить тех глубоких слоев, в которых зародилась идея убийства и самоубийства. Артуро Граф, вообще глубокий знаток человеческого сердца, в психологическом этюде о ревности Отелло (Nuova Antologia 1892) старался объяснить все при помощи обыкновенной психологии, но как

ни остер ум почтенного критика, однако его анатомический нож был недостаточен для анатомического рассечения этого антропологического типа, который поддается только анализу криминальной психологии. Граф утверждает, что Отелло по натуре своей не ревнив, но увлечен этой мучительною страстью прежде всего потому, что находится в неблагоприятных условиях по отношению к своей жене: он — мавр и воин она — нежный цветок венецианской лагуны; затем будучи героем, следовательно имея простую нравственную природу, далекую от критического анализа и скептицизма, с одной стороны слепо верит грубым хитростям Яго, а с другой, как все героические натуры, легко дает увлечь себя в крайности «тогда как Гамлет, — говорит Граф, — сумел бы владеть собою даже и поверив Яго». Однако это объяснение на основании нормальной психологии не дает нам достаточных причин убийства Дездемоны, хотя и точно логически, также и в указании на чувство жалости, которое на минуту охватывает душу Отелло при виде чудного тела обожаемой им женщины незадолго до убийства её. Это поверхностная описательная психология, а не глубокая генетическая психология, как скажу дальше также и по поводу Бурже. Это есть ничто иное, как ряд психологических силлогизмов, изложенных с большим остроумием, но не проникающих в глубину преступной идеи Отелло. Когда Артуро Граф, говоря о самоубийстве Отелло, старается объяснить его, то не находит другого доказательства как самый характер Мавра, героический и склонный к крайностям. Между тем криминальная психология констатирует, что внезапное самоубийство по окончании преступного деяния является характерным симптомом, который один достаточен, чтобы охарактеризовать антропологический тип Отелло; этот симптом подмечен удивительным гением Шекспира и найден путем долгих усилий и криминальной психологией.

Так наука соединяется с искусством для научного и более полного познания жизни ¹⁹). За исключением драм Шекспира, где мы встречаемся с разнообразными преступными типами, преступный тип выводимый в драмах почти всегда является преступником по страсти, причем изображается этот тип всегда крайне однообразно, что ведет большинство к ошибочному заключению, что во всех преступниках встречаются эти менее антипатичные психологические черты, включая сознание собственной вины и конечное исправление, словом те, условные черты, какие спиритуалистическая мораль ввела также и в классическое учение о преступлениях; условности эти однако очень далеки от действительной жизни. Если мы будем наблюдать преступный мир то увидим, что за исключением романических, но более редких типов преступников по страсти, в действительности предполагаемые угрызения совести в преступниках отсутствуют. Преступники гораздо ближе подходят к образу «героя преступного и счастливого», изображенного Боделером, на что Гюйо (Irréligion de l"avenir, стр. 355), неудачно возражал, опять же опираясь на данные обыкновенной психологии не применимой к преступникам, что такой человек «был бы конечно неспособен испытывать семейные радости: кто убил отца, тот не может желать иметь собственного сына. Но это ничто иное, как один из обычных отвлеченных психологических силлогизмов опровергаемых положительными наблюдениями над типами преступников, которые не всегда чужды любви к семье и даже прирожденный преступник за исключением его основного характера (ненормальная импульсивность и атрофированное общественное чувство) является в своих чувствах, страстях, привязанностях почти таким же человеком, как и другие. ¹⁹) Образчиком такого союза с другой стороны является книга Ugo Passigli — Medicina e l"arte, Firenze 1896.

Как бы то ни было, до того времени пока криминальная антропология не пролила нового света в область искусства, (как в современном романе), после Шекспира мы не встречаем в драме других фигур кроме преступника по страсти, или иногда преступника случайного. Таким например является Карл Мор в Разбойниках Шиллера. Карл Мор заслуживает быть здесь упомянутым не потому, что в нем встречаются черты преступной психологии открытые и освещенные художником, а потому, что он стал прототипом этих по большей части условных и романтических фигур разбойников, которые потом стали выводиться в драмах и которые живут еще в сознании масс, отчасти соответствуя истине. Причина та, что действительно фигура разбойника восстающего против злоупотреблений какого нибудь мелкого тирана, разбойника мстителя за общественные неправды, покровителя угнетенных, каким Шиллер представляет нам Карла Мора очевидно не без влияния беспокойного времени, когда была задумана эта юношеская драма, в конце XVIII века, когда в воздухе чувствовалось приближение великой революции, — эта фигура, повторяю, с одной стороны отвечает внутренним условиям общественной жизни, а с другой — упорному стремлению коллективной души к более высокому идеалу. Разбойники в свое время возбудили такой энтузиазм, что многие юноши в разных концах Германии образовывали общества с целью подобно герою драмы «жить в лесах, чтобы оттуда быть судьями и карателями преступного общества»; подобное же чувство, хотя значительно менее сильное, до сих пор живет в народном сознании. Так например в Италии в 1895 году, когда политическая и общественная жизнь на каждом шагу представляли примеры, оскорблявшие чувство справедливости, под пеплом условной морали, пробивалось пламя удивления и симпатии к людям воз-

ставшим против несправедливостей; эти люди, которых сегодня осуждают на основании буквы закона, завтра во имя исторической справедливости будут названы предтечами свободы... как это было в половине XIX века с мучениками итальянской независимости. В «Разбойниках» есть различные типы преступников, как говорит и сам Шиллер в Предисловии (Апрель 1781 г.). Франц Мор, который подделывая письма и принося ложные известия ссорит брата Карла с отцом, руководясь жадностью и завистью, а затем всячески старается уморить отца, сначала ложным известием о смерти Карла, а затем заперев его в пещере, — является обычным типом злодея без особенных ему одному свойственных психологических черт. Между товарищами Карла Мора есть разные более или менее свирепые преступники, (между ними Шпигельберг более других приближается к типу прирожденного преступника) однако они все остаются в полутьме, так как художник всю силу своей фантазии сосредоточивает на главном действующем лице. Карл Мор имеет черты преступника случайного и преступника по страсти более социальной нежели политической: эти черты видны в состоянии души и в нравственных муках до угрызений совести и в отдаче самого себя в руки властей, для того чтобы быть осужденным, причем даже при этом случае Мор выказывает свое великодушие, дав возможность воспользоваться значительной суммой денег обещанной за поимку его, Мора, «несчастному, который трудится весь день, чтобы прокормить одиннадцать детей. Обещана награда в тысячу луидоров тому, кто представит живым великого разбойника... Этот человек получит большую помощь»:.. (Последняя сцена, акт V). Шиллер в Предисловии говорит следующее: «Карл Мор является характером который доходит до крайностей порока, благодаря мысли о своем величии: он побуждаем к этому той энергией, которая есть в нем; он увлечен в порочную жизнь мыслью

об опасностях, которые с нею связаны. Это один из тех людей с высокой и сильной душой, которым самою природой предназначено быть, смотря потому какой импульс получат, или Брутом или Катилиной. Неблагоприятные обстоятельства увлекают его на второй путь и после самых ужасных преступлений он переходит на другой. Составив себе ложное понятие о деятельности и о власти и одаренный избытком сил высших нежели законы, он должен был обрушиться на общественные отношения. «К мечтам о величии и о деятельности, которые бродили в его голове у него должно было присоединяться отвращение к миру действительному, отвращение которое делает Дон-Кихота таким странным и которое в разбойнике Море мы любим и ненавидим в одно и то же время, удивляясь ему и вместе с тем жалея его». «Не думаю, чтобы надо было упоминать, что не следует применять эту мысль к одним только разбойникам также точно как в испанском романе сарказм обращен не только на странствующих рыцарей. «Для того чтобы снискать расположение пошлых людей я мог бы менее верно изобразить природу. «Но разве из за того, что огонь иногда производит пожар, а вода топит мы должны уничтожать и то и другое?» Вот что говорит о Карле Море разбойник Рацман испорченному и жестокому Шпигельбергу: «Он не убивает из жадности к наживе, как делаем это мы: не заботится и о деньгах, когда может хорошо поживиться; третью часть добычи, которая принадлежит ему по праву он отдает сиротам, или платит за учение тех юношей, которые подают надежды. Но если дело идет о том, чтобы ограбить какого-нибудь феодала, который стрижет как овец своих крестьян, или же распять какого нибудь важного негодяя, который презирает законы, или вообще какого нибудь барина

в таком роде!.. Да я тебе скажу, что тогда он чувствует себя как дома, и сатанеет так, как будто у него в каждой жиле сидит фурия. «Не очень давно в одной корчме пронесся слух, что один богатый барон из Регенсбурга не задолго перед этим получивший миллион, благодаря мошенничествам своего управляющего, должен был проехать по близости. Атаман сидел за столом и обедал. «Сколько нас?» спросил он у меня, стремительно поднимаясь, и заметь, что он кусал нижнюю губу, как делает обыкновенно, когда сердится. «Только пять.» отвечал я. «Довольно!» прибавил он. Бросил несколько монет корчмарю, не притронувшись к вину, которое ему налили; и вот мы все двинулись в путь. Всю дорогу он ничего не говорил. Ехал один поодаль и от времени до времени спрашивал нас не слышим ли какого либо шума и приказывал прикладывать ухо к земле. Наконец появился этот граф в карете; карета была нагружена и управляющий сидел рядом с графом. Впереди ехал всадник и сзади ехали верхами двое слуг... О! если бы ты видел как он подскакал к карете вооруженный двумя пистолетами! Если бы слышал это грозное: стой! Кучер, который не хотел повиноваться, был сброшен с козел; граф бросился к дверцам кареты, а три всадника ускакали. „Деньги! мошенник!“ закричал Мор ужасным голосом и феодал казался теленком под топором. „Это ты негодяй, обратил правосудие в гнусную продажную тварь?“ управляющий дрожал всем телом и зубы у него стучали, а атаман всадил ему нож в живот, как всаживают кол в землю. „Я свое дело сделал“ сказал он гордо отстраняясь. „Добыча — ваше дело“ и исчез в лесу. (Акт II — Сцена III) Карл Мор принужденный сделаться разбойником благодаря хитрым проискам брата, который поссорил его с отцом, именно так говорил о себе: „Я не вор, который задумывает свое дело ночью и когда

другие спят. Я только умею отдавать всем должное и моя профессия — мщение“ (Акт IV последняя сцена). Когда разбойник Шуфтерле хвастается тем что раз бросил в огонь ребенка, Карл Мор восклицает: „Прочь отсюда, негодяй! Горе убийце детей, женщин и калек! О, как подобное злодеяние меня угнетает! Оно отравляет одно из лучших моих дел“. Однако же привычка оказывает значительное влияние на Карла Мора; он приобретает хроническую бесчувственность привычного преступника; он показывает это в последней сцене, последнего акта; когда после настоятельных просьб о том, чтобы он её убил, его возлюбленная удаляется с намерением сама покончить с собою, он восклицает: «Остановись! Что ты отваживаешься делать? Возлюбленная Мора должна погибнуть от руки Мора!!» Удивленные разбойники кричат ему: «Атаман, что ты сделал? Ты верно обезумел?» Он, «смотря неподвижными глазами на труп», отвечает: «Я ранил её в сердце... Одно содрогание и все кончено». Обращаясь теперь к итальянской драме, я остановлюсь на тех преступных типах, которые приобрели наибольшую известность и по разным причинам заслуживают того, чтобы к ним приложить выводы криминальной психологии. Большою известностью пользуется драма Гражданская смерть — Паоло Джакометти, написанная в 1861 году. Этой известности, помимо простого и трогательного её сюжета, много способствовало и мастерское исполнение Томазо Сальвини. Оставляю в стороне совершенно справедливое положение, лежащее в основе её, положение не утратившее смысла и до сих пор (для Италии), а именно бессмысленность закона объявляющего брак нерасторжимым и обрекающего жену приговоренного на каторгу жить «или монахиней без призвания, или прелюбодейкой». Я буду разбирать характер главного действующего лица — Коррадо.

Приговоренный к пожизненной каторге, за убийство он оставляет молодую жену и годовалую дочь; убежав из каторги, после тринадцати лет мучений он находит обеих в доме одного доктора, благородного и великодушного человека, который приютил покинутых, имея к ним отцовскую любовь. Коррадо находит девочку уже девушкой, которая его не знает и думает, что она дочь доктора: в первую встречу его пылкие выражения любви пугают её. Он находит жену, которая узнает его и готова за ним следовать, но оставив сердце в доме своего благодетеля. Страшно разочарованный, он сознает что было бы несправедливо и эгоистично создать несчастие этих добрых людей и устраняет сам себя, приняв яд; перед смертью соединяет руки доктора и своей жены, а дочь в первый и последний раз называет его отцом с любовью и благословением. Этот убийца, такой великодушный, такой альтруист, может быть только преступником по страсти и таким он и является в художественным изображении. Сицилианец, «характера своенравного», «гордый и буйный» он любит безумно Розалию, которая также любила его, несмотря на запрет родителей «без особенных стеснений и мало обращая внимания на последствия»; в одну ночь он её похищает и женится на ней. Вот что он сам рассказывает на сцене: «Вы можете себе представить горе испытанное родителями Розалии и ту ненависть какую они почувствовали ко мне. Это было справедливо; но тогда мне казалось иначе. У моей жены был брат по имени Алонзо, которому удалось смягчить сердце отца... но не по отношению ко мне. Почтенный старик охотно простил бы дочь, принял бы её обратно в дом если бы она решилась оставить меня. Розалия, уже ставшая матерью хорошенькой девочки... мужественно противится советам, просьбам и даже угрозам... но напрасно, потому

что было решено похитить её у меня во что бы то ни стало и Алонзо взялся это исполнить. Я был предупрежден о заговоре одним старым слугой семьи, который помогал раньше бегству Розалии из родительского дома. Однажды ночью... это была роковая ночь выбранная Алонзо для похищения сестры, я стоял прислонившись к стене моего дома и, увидя Алонзо направляющегося к дому, преградил ему дорогу, так что он для своего же блага должен бы был отступить... но вместо того несчастный имел неосторожность угрожать мне... угрожать мне, он, в этом месте и в этот час!.. Мои руки сделались в один миг крепкими, как сталь ножа, который я сжимал в руке. На крик Алонзо распахнулось окно и моя жена появилась в нем, восклицая в ужасе: «Коррадо! пощади моего брата!..» При этом крике у меня потемнело в глазах, я видел только кровь... и действительно, лезвие моего ножа уже пронзило сердце Алонзо... «Едва я совершил убийство, как уже божественное правосудие покарало меня: я был арестован на месте преступления проходившим случайно дозором. Мой процесс был не долог; доказательства были на лицо, обстоятельства отягощали вину еще и благодаря кровавому сопротивлению оказанному мною солдатам. Я был приговорен к пожизненному заключению и отправлен в каторжную тюрьму в Неаполь». В этом месте один из слушателей замечает, что «судьи могли бы смягчить наказание» как несомненно сделали бы присяжные и в данном случае справедливо, потому что говорит он «если вина была и велика, то зависела не столько от сердца, сколько от темперамента». Здесь уже есть указание на то различие, какое мы в настоящее время делаем между преступником по страсти и преступником по врожденной склонности; указание хотя и не точное, но показывающее, что это различие соответствует общественному сознанию. Коррадо отвечает:

«Может быть, и действительно я никогда не мог побороть его, так как порок этот был в крови. Тринадцать лет каторжных работ только прибавили горечи к этому пороку который и теперь есть у меня в жилах. Вы можете себе представить поэтому что вынес человек подобный мне, а мне еще тогда было двадцать восемь лет. Художник, муж, отец, посаженный на цепь, как дикий зверь, брошенный в мрачную тюрьму! Воображение было всегда роковым для меня, а на каторге оно удваивало мои мучения: я видел Розалию одну, презираемую всеми, нищую... но молодую и красивую! Я видел её вынужденную жить милостыней или пороком... вы меня понимаете? Когда я на каторге выл от ревности, то ведь плеть смотрителя наказывала не убийцу, а мужа. Но это еще не все! Я оставил мою дочку Аду, когда ей был всего один год с небольшим и я представлял её себе бледной, печальной, как восковой ангелочек, всю в цветах и... мертвую или же в лохмотьях жмущуюся к матери и протягивающую свои рученки проходящим; а часто представлялась она мне прекрасно одетой, веселой, резвой и ласкающейся, как дочь к какому-нибудь богатому барину, возлюбленному матери... и эта последняя неотвязная мысль, этот ужасный сон доводили меня до бешенства». Одним словом, настоящий тип преступника по страсти, который хотя и близок к типу наиболее легкому для повседневного наблюдения, но тем не менее подтверждает полное соответствие между проникновением художника и положительными научными данными. Другая драма, которая, не будучи полным воспроизведением психологического типа, тем не менее вносит на сцену новые понятия и научную мысль, это — Нерон, Пьетро Косса, характерная фигура «dégénéré supérieur», которую художник подметил в преступной и жестокой личности римского императора: это ясно очерченный тип, который является неизбежным уделом всех семейств пользующихся монополией, а сле-

довательно и злоупотребляющих властью, богатством или даже гением ²⁰). Трилогия Ридзотто: Mafiusi in carcere, all"osteria e in progresso является скорее удачной фотографией преступной среды, нежели олицетворением какого-либо отдельного типа. Автор принимал участие в беспорядках в Палермо в 1866 году и был в соприкосновении с «Мафией» (антропологическая школа имеет научную монографию описывающую это общество написанную в 1887 г. Алонджи) он художественно воспроизводит нравы и обычаи членов Мафии, похожие на обычаи неаполитанской Каморры, причем дает также прекрасное описание тюремной жизни. Успех первого произведения (Mafiusi in carcere) побудил Ридзотто написать еще две драмы (Mafiusi all"osteria и Mafiusi in progresso). Успех был однако не долгий, так как причиной его была новизна а не жизненность изображенных типов и бедный Ридзотто умер весною 1895 года в незаслуженной бедности и всеми забытый. «Сельская честь» (Cavalleria rusticana) — Верга, изображает другую сторону сицилианской народной жизни и тех пороков, какие она порождает благодаря дурно направленной неукротимой энергии народа; новелла имела успех незначительный, но перенесенная на сцену поразила всех рядом драматических, страстных сцен: покинутая влюбленная девушка, нарушение супружеской верности, убийство на дуэли: главные действующие лица являются преступниками по страсти; таким является муж мстящий за оскорбленную честь семьи; таким является и любовник расплачивающийся жизнью за подлость оставления на произвол судьбы влюбленной в него девушки и за свои любовные победы. Когда гений Масканьи изобразил эти более или ме- ²⁰) Jacoby — Etudes sur la sélection naturelle. Paris 1880.

нее преступные страсти в дивных звуках, то успех «Сельской чести» сделался мировым. Преступники по страсти занимают, как мы видим, значительное место в мелодраматическом искусстве и иногда жизненные сцены делаются целиком достоянием театра, как это мы видим в «Паяцах», Леонкавалло, который сам написал и музыку и либретто, взяв сюжет из одной судебной драмы разыгравшейся на самом деле в одном городе в Сицилии. (Леонкавалло пришлось защищаться на суде по обвинению в плагиате, которое возбудил против него Катюль Мендес). V. Несколько лет тому назад были в большом ходу уголовные романы; инициатором их был Эмиль Габорио имевший многое множество подражателей, которые писали сотни романов в фельетонах газет. В уголовном романе однако же преступник остается на втором плане и представляется всегда фигурой безличной, чем-то вроде манекена, который пускается в ход для того только, чтобы изобразить таинственное преступление. Настоящим героем в подобного рода произведениях является полиция, в лице какого нибудь гениального сыщика, отличающегося удивительной логикой, тонким чутьем в охоте на преступного человека, сыщика, который отлично разбирается среди самых неопределенных указаний и самых повидимому незначительных признаков кровавого деяния. В этих романах излагается все судебное следствие какого либо крупного процесса и читатель волнуется ожидая, что вот, вот будет открыт неизвестный преступник, благодаря удивительной проницательности следователя и сыщиков, или же напротив боится, что попадется какой либо невинный, благодаря судебной ошибке. Обыкновенно содержание всех этих романов оди-

наково: полиция открывает важное преступление и один из агентов, более проницательный, не довольствуется первыми более или менее правдоподобными доказательствами, но путем удивительной критики всей обстановки находит путь к открытию истины и затем продолжает свою работу, мало обращая внимания на разные правдоподобные с первого взгляда, но в сущности обманчивые данные, и наконец путем долгих изысканий открывает истину и преступника. Один из героев романа Эмиля Габорио «Процесс Леруж», Табаре страстный и добровольный сыщик так рассказывает о том, как явилось у него это призвание: «Читая записки знаменитых полицейских агентов, записки которые так же интересны как самые лучшие сказки; я восхищался этими людьми с тонким чутьем, гибкими как сталь, проницательными и ловкими, находчивыми в самые трудные минуты, которые следуют за преступлением шаг за шагом, с уголовным кодексом в руках через дебри закона, как дикари Купера преследуют своих врагов среди лесов Америки. Мною овладело желание быть одним из колес удивительной машины, стать самому некоторой силой, чтобы помогать наказанию преступления и торжеству невинности. Я попробовал и факты показывают, что я не совсем бесполезен в этом ремесле... «Этому ремеслу я обязан моими лучшими радостями. Прощай скука моей жизни старого холостяка rentier. Ах, это прекрасное дело! Удивляюсь, когда слышу, что порядочные люди платят 25 франков за право стрелять зайцев. Хороша добыча, нечего сказать! Охота на человека, вот это я понимаю! Здесь по крайней мере все способности должны быть пущены в ход и победа не бесславна. Здесь дичь равна охотнику, она умна, сильна и хитра также как и он; оружие почти равное. Ах, если бы только знали волнения этой игры в жмурки между преступником и агентом сыскной полиции, то все стали бы искать службы

в Иерусалимской улице (где помещается полицейская префектура в Париже). «К несчастию только искусство пропадает и мельчает. Интересные преступления становятся редки. Сильная порода бесстрашных негодяев сменяется обыкновенными мошенниками. Те немногие негодяи, которые еще заставляют от времени до времени говорить о себе в равной мере глупы и подлы. Они готовы подписаться под тем, что сделали и оставить свои визитные карточки. Нет никакой заслуги их захватить: раз преступление раскрыто, можно идти и прямо их забирать». Это последнее замечание совершенно верно; оно относится к большей части преступников; еще разбирая Макбета я упоминал, что постоянным психологическим признаком преступников является поразительная непредусмотрительность, с которой они оставляют следы своего преступления. Более точно другое замечание, что в цивилизованных странах преступление основанное на хитрости и мошенничестве заменяет все более и более преступление кровавое; преступление также следует за эволюцией борьбы за существование делающейся все более и более интеллектуальной; преступление является одним из ненормальных средств этой борьбы, но связанным с нею и с её нормальными формами. В общем Габорио несомненно наблюдал преступный мир, потому что хотя он и описывает больше действия следственной власти и полиции нежели психологию преступника, однако же и относительно этой последней делает иногда верные замечания, как например упоминавшаяся выше непредусмотрительность преступников, или же самоубийство. Самоубийство преступника рассказанное в другом его известном романе: Господин Лекок, вполне соответствует научным данным, о которых я упоминал, говоря о самоубийстве Отелло. В этом романе изображена борьба хитрого и проницательного Лекока, знаменитого агента сыскной полиции с герцогом Семенс, который пойманный на месте

преступления в грязном кабачке выдает себя за ярмарочного актера Маджио и с помощью преданного и умного слуги с изумительным хладнокровием ускользает от полиции; романист делает следующее верное замечание относительно покушения на самоубийство, которое сделал в минуту потери веры в себя таинственный убийца, находившийся под следствием: „Злодеи по привычке не покушаются на самоубийство. Пойманные на месте преступления, одни из них приходят в безумное возбуждение и с ними делаются нервные припадки; другие впадают в тупое оцепенение подобно хищному зверю, который хорошо наевшись засыпает с окровавленным ртом. Но ни один из них не думает о самоубийстве. Они стараются „сохранить свою шкуру“, как бы ни были запутаны в дело. Напротив того, несчастный, который совершает преступление в минуту ослепления почти всегда ищет в насильственной смерти избавления от последствий своего злодеяния. „Стало быть попытка к самоубийству со стороны обвиняемого говорила в пользу мнения Лекока“... который утверждал, что этот убийца был лицом таинственным, а не обыкновенным убийцей, несмотря на одежду, манеры и преступление совершенное в столь странном квартале Парижа. Подобного рода уголовные романы были очень интересны, по крайней мере на первых порах; потом они уже пишутся по шаблону и не занимаясь художественным анализом и изображением страстей преступного человека, не могут долго интересовать публику, а потому очень быстро выходят из моды. Во всяком случае эти романы дают если не вполне точную, то во всяком случае приблизительную, хотя и идеализованную картину закулисной стороны жизни полицейской и судебной, в особенности в странах, где более высокие оклады жалованья дают возможность подбирать хороший состав судебных следователей и полицейских агентов, которые не отбывают номер, а исполняют свое опасное и трудное дело с истинною

страстью по влечению ли натуры склонной к приключениям, или же из за крупных выгод, которые могут получить. Известно, что в странах англосаксонских обещание значительных денежных наград очень часто употребляется для поимки наиболее опасных преступников. В Англии называются detectives, агенты имеющие поручение от власти, или также и от частных лиц, поймать какого либо важного преступника. В С. А. Соединенных Штатах существуют даже частные общества, которые берут на себя поручения по поимке преступников, как например Pinkerton Agency в Чикаго, которое в действительной жизни совершало такие же удивительные раскрытия преступлений какие описываются в романах Габорио ²¹) Вот завязка романа Габорио Процесс Леруж, завязка, которая с незначительными изследованиями повторяется во всех прочих романах этого рода: Когда было получено известие об убийстве „вдовы Леруж“ довольно таинственной женщины, которая жила в Буживале, то явившаяся полиция не могла найти никакой руководящей нити для розысков убийцы. Судебный следователь, услышав о некоем Табаре, хорошо известном своей страстью и успехами в охоте на преступного человека, решил позвать его, чтобы он помог отыскать следы преступления. Вот каким образом романист изображает приход этого оригинального detective по призванию и его действительно удивительную логику и проницательность. „Дядя Табаре, прозванный Tirauclair, появившись на пороге поклонился, почти до земли, согнув свою старую спину. Самым смиренным голосом он спросил: — Господин следователь изволил меня звать? — Да, отвечал г. Дабюрон и прибавил про себя: ²¹) Рассказ об одном удивительном подвиге этой полиции можно прочесть в Revue des Revues 15 марта 1895 г: Le vol de l"express de Rock Island (из архивов частного полицейского агентства William Pinkerton в Чикаго).

Если этот человек толковый, то по правде сказать — он таким не кажется. — Я здесь, — отвечал человечек, — весь в распоряжении правосудия. — Дело идет о том, — начал снова следователь, чтобы посмотреть, не будете ли вы счастливее нас и не удастся ли вам найти какие нибудь указания, которые бы нас навели на след убийцы. Вам сейчас будет разъяснено дело. — О, я знаю уже достаточно, — перебил Табаре, — Лекок мне вкратце рассказал в чем дело, дорогою; я знаю то, что мне нужно. — Да, но все же, — настаивал полицейский комиссар. — Пусть г. следователь положится на меня. Я люблю действовать без собирания предварительных сведений с тем, чтобы быть больше хозяином моих впечатлений. Когда знаешь мнение других, то поддаешься его влиянию помимо воли; так что... начну розыски вместе с Лекоком (полицейский агент, главное действующее лицо другого романа Габорио, имя ставшее нарицательным для подобного рода ловких агентов полиции). «По мере того как человечек говорил, его серые глазки зажигались и блестели теперь как угли. На лице его отражалось внутреннее торжество и морщины его казалось смеялись Он весь выпрямился и быстрыми шагами направился в другую комнату. Там он оставался около получаса и затем выбежал оттуда, опять вернулся туда, появился снова и почти тотчас же удалился. Следователь мог только заметить в нем лихорадочное беспокойство собаки, которая идет по следу. «Его нос также был в движении, как бы для того чтобы уловить какой нибудь тонкий запах убийцы. Ходя взад и вперед, Табаре говорил громким голосом, жестикулировал и бранил сам себя, от времени до времени испускал торжествующие крики ободряя себя. Он не давал ни минуты покоя Лекоку. То ему надо было то, то другое, требовал бумаги, карандаш, потом ему нужна была лопата; кричал, что ему нужно сейчас же гипсу воды и бутылку.

Через час с лишним, следователь, который уже начинал немного терять терпение спросил, что делает доброволец. — А он на улице, — отвечал вахмистр, — растянулся в грязи и кладет гипс на блюдо. Говорит, что почти кончил и что скоро придет. Действительно он появился очень скоро веселый, торжествующий, помолодев лет на двадцать. Лекок шел за ним, осторожно неся большую корзину. — Я совершенно овладел всем делом, — сказал он следователю. — Лекок, поставь корзину на стол. Жевроль (полицейский инспектор, очень умный, но который с неудовольствием смотрел на вмешательство этого постороннего человека в следствие) вернулся со своих розысков не менее довольным. — Я напал на след этого человека с серьгами, сказал он. — Лодка шла вниз. У меня есть точное показание Жерве. — Говорите г. Табаре, — сказал следователь. Человечек выложил из корзины на стол горку глины, несколько больших листов бумаги и четыре или пять кусков гипсу еще сырых. Стоя около этого стола он был смешон, походя немного на уличных торговцев всякой дрянью. Одежда его пострадала не мало. Он был забрызган с головы до ног. — Начинаю, — сказал он наконец притворно скромным тоном. Воровство вовсе не было мотивом этого преступления. — Нет, напротив! — пробормотал Жевроль. — Я докажу это неоспоримо. Скажу также мое смиренное мнение о мотивах убийства, но это потом. Ну-с так значит убийца пришел сюда еще до дождя. Да, да, г. Жевроль, именно так, я не нашел следов грязи, но под столом, там где были ноги убийцы, я открыл следы пыли, стало быть в этом мы можем быть уверены. Вдова Леруж совсем не ожидала то лицо, которое пришло к ней. Она начинала уже раздеваться и собиралась заводить часы, когда в дверь постучал этот человек.

— Какие подробности! — сказал комиссар. — Их не трудно констатировать, — начал снова добровольный агент; — исследуйте часы над письменным столом. Это из тех, что имеют завод на четырнадцать или пятнадцать часов не более, я в этом удостоверился. Ну, так более чем вероятно, наверное, вдова заводила их вечером прежде нежели лечь в постель. Как же могло случиться, что часы остановились на пяти? А дело в том, что вдова начала подымать гири, когда постучали. В доказательство моих слов я покажу вам на этом стуле ясный отпечаток ноги. Затем посмотрите на то как одета убитая. Кофточка снята; для того, чтобы открыть поскорей она не одела её опять, а удовольствовалась тем, что второпях накинула эту старую шаль. — А чорт возьми! — воскликнул вахмистр видимо пораженный. — Вдова, — продолжал Табаре, — знала того, кто постучал. Это можно предположить по той поспешности, с которой она отворила, все прочие данные это подтверждают. Таким образом убийца был впущен без труда. Это человек еще молодой, росту немного выше среднего, одетый со вкусом. В этом вечер на нем был цилиндр, в руках зонтик и он курил Trabucos в мундштуке. — Но, но, — сказал Жевроль, — это уже чересчур! — Может быть, — отвечал Табаре — но во всяком случае это истина. Если вы не обращаете внимания на мелочи, то я в этом не виноват: я на них обращаю внимание, да-с! Ищу и нахожу. Ах вы говорите чересчур! Ну, так соблаговолите кинуть взгляд на эти куски мокрого гипса. Они представляют слепок со следов каблуков убийцы, я нашел эти следы замечательно ясные около канавы, где был найден ключ. На этих листах бумаги я снял целые следы ног которые не мог взять, так как они были на песке. Вот посмотрите: каблук высокий, подъем также, по-

подошва маленькая и узкая, обувь франта с изящной ногой — это очевидно Поищите этот след вдоль всего пути и вы его найдете раз пять в саду, куда никто не проникал. Это между прочим показывает, что убийца постучал не в дверь, а в окно, из которого был свет. При входе в сад хитрец сделал прыжок, чтобы не потоптать грядки; это видно из следа более глубокого чем другие. Он без труда перепрыгнул почти два метра следовательно он молод. Табаре говорил ясным и резким голосом, взгляд его перебегал с одного слушателя на другого, для того, чтобы уловить их впечатления. — Может быть вы удивляетесь как я узнал какая была шляпа, г. Жевроль? продолжал он. — Но посмотрите на правильный круг очерченный на мраморе письменного стола, который был покрыт пылью. Может быть вы удивляетесь почему я определил рост? Потрудитесь посмотреть верх шкапов и вы увидите, что убийца шарил там руками. Следовательно он гораздо выше меня; и не говорите пожалуйста, что он встал на складной стул, потому что в этом случае он видел бы все и ему незачем было бы трогать руками. Может быть зонтик вас удивляет? Этот кусок земли сохраняет прекрасный отпечаток не только наконечника, но и деревянного кружка скрепляющего материю. Я вижу, что вас смущает сигара? А вот вам кусочек Trabucos, который я подобрал в полях. Разве кончик изгрызен и носит следы слюны? Нет, а стало быть тот, кто курил употреблял мундштук. Лекок с трудом скрывал восторженное удивление, он тихо хлопал в ладоши. Комиссар казался пораженным, следователь был на седьмом небе. Напротив того лицо Жевроля все больше и больше вытягивалось; вахмистр стоял как окаменелый. — Теперь, — начал снова маленький человечек, — слушайте меня хорошенько. Вот молодой человек входит. Как он объяснил свой приход в такой час —

этого не знаю. Знаю, что он сказал вдове Леруж, что не обедал. Добрая женщина была очень довольна и тотчас же стала приготовлять, что поесть. Этот обед был не для неё. В шкапу я нашел остатки её обеда; она ела рыбу, вскрытие это покажет. Да наконец на столе был только один стакан и один нож. Но кто этот молодой человек? Несомненно, что вдова считала его гораздо выше себя по положению. В шкапу есть скатерть еще чистая, но разве она ею воспользовалась? Нет, для этого гостя она вынула самое лучшее, чистое столовое белье. Для него был вынут этот прекрасный стакан, чей либо подарок. В конце концов вполне ясно, что она не употребляла этот нож с ручкою из слоновой кости. — Все это справедливо, бормотал следователь, — совершенно справедливо. — Ну, так вот наш юноша сел: он сначала выпил стакан вина в то время как вдова ставила кастрюльку на огонь. Потом, чувствуя, что решимости у него не хватает, он попросил водки и выпил пять рюмок. После внутренней борьбы продолжавшейся минут десять, потому что такое время потребно, чтобы ветчина и яйца сварились так, как они были найдены, молодой человек встал, подошел к вдове, которая стояла наклонясь вперед, и нанес ей два удара в спину. Смерть не была мгновенной. Она поднялась на половину и ухватилась за руки убийцы. Тогда он подался назад и, приподняв отбросил её; в этом положении вы её видите теперь. На эту короткую борьбу указывает положение трупа. Присев на корточки, пораженная в спину женщина должна была упасть на спину. Убийца пользовался оружием острым и тонким, если я не ошибаюсь это лезвие рапиры без наконечника и отточенное. Он оставил там это указание, вытерев свое оружие об юбку жертвы. Во время борьбы он не был ранен. Правда, что жертва цеплялась за его руки, но так как он не снял серых перчаток.....

— Но это просто роман какой-то, — воскликнул Жевроль. — Вы исследовали ногти вдовы Леруж, г. начальник сыскной полиции? Нет. Ну, так пойдите и посмотрите; вы скажете тогда ошибаюсь ли я. Ну, так вот женщина мертва. Что же нужно убийце? Денег, драгоценностей? Нет, нет и сто раз нет! То что ему надо, то что он ищет это бумаги, которые как ему известно, находятся во владении жертвы. Для того чтобы их достать, он перерыл все и опрокинул шкапы, развернул белье, разломал письменный стол, от которого у него не было ключей и распотрошил соломенник. Наконец он их находит. И знаете же что он делает с этими бумагами? Он сжигает их, но не в камине, а в маленькой печурке в первой комнате. Теперь цель его достигнута что же он будет делать теперь? Убежит, унося с собою все что найдет ценного с целью направить розыски на другой путь, заставив подозревать грабеж. Захватив все что только мог, он завертывает это в скатерть, которая была приготовлена для обеда и, потушив свечу, убегает, запирает дверь снаружи, а ключ бросает в канаву...... и история кончена. — Господин Табаре, — сказал следователь, — ваше следствие удивительно и я убежден, что вы правы. — Эге! — крикнул Лекок, — не правда ли он колоссален мой папа Тироклер: — Пирамидален, — прибавил иронически Жевроль — думаю только, что этот франтоватый юноша должен был быть в большом затруднении с узлом в белой скатерти, который можно было видеть издали. — И поэтому он его и не понес за сто верст, — отвечал Табаре; — вы понимаете, что для того чтобы добраться до железной дороги он не сделал такой глупости, чтобы сесть в американский омнибус. Он пошел туда пешком по кратчайшей дороге, которая идет вдоль реки. Придя к Сене, разве если он еще более дерзок, нежели я полагаю, он первым делом позаботится бросить туда этот неудобный узел.

— Вы так думаете, папа Тироклер? — спросил Жевроль. — Готов биться об заклад, и я послал трех человек под наблюдением жандарма сделать поиски в Сене не очень далеко отсюда. Если найдут узел, то мною обещана им награда. — Из вашего кошелька старый мечтатель? — Да, г. Жевроль из моего кошелька; В это самое время вошел жандарм. — Вот, — сказал он, положив на пол мокрую скатерть, в которой было завернуто серебро, деньги и драгоценные камни, — это нашли посланные. Они просят обещанные сто франков. Табаре достал из своего бумажника банковый билет и подал его жандарму. — Теперь, — сказал он бросая на Жевроля гордый и уничтожающий взгляд, — что думает г. судебный следователь? Думаю, что благодаря вашей удивительной проницательности нам удается... Он не кончил. Вошел врач призванный для вскрытия убитой. Доктор окончил свою тяжелую обязанность и мог только подтвердить утверждения и предположения Табаре. Он объяснял положение трупа совершенно также. Он тоже полагал, что должна была быть борьба и даже нашел около шеи жертвы едва заметный синеватый круг от последнего сжимания её убийцей. Наконец доктор заявил, что вдова Леруж ела приблизительно за три часа до убийства. Оставалось только собрать кое какие вещественные доказательства которые могли бы потом послужить для того чтобы смутить виновника. Табаре очень внимательно исследовал ногти умершей, и с бесконечными предосторожностями достал из под них несколько кусочков кожи попавшей туда; самый большой из этих остатков перчаток был величиною в два миллиметра, но все же цвет можно

было различить хорошо. Затем он отложил в сторону кусок юбки, об которую убийца вытирал свое оружие. Это, вместе с узлом найденным в Сене, было все, что убийца оставил после себя. Это было ничтожно, но оно было очень значительно в глазах Дабюрона питавшего хорошие надежды. Самая серьезная ошибка в следствиях по таинственным преступлениям, это ошибка относительно их побудительной причины. Если расследования принимают ложное направление, то они все более и более удаляются от истины. Благодаря Табаре следователь был почти уверен в том, что не ошибется». Затем в дальнейшем развитии романа подтверждаются начальные предположения Табаре, но дело осложняется судебной ошибкой, которая замечается затем самым же Табаре и им устранена; настоящий убийца наконец найден: это адвокат, незаконный сын графа Комарена разоренный любовью к одной кокотке с целью получить отцовское наследство решается убить вдову Леруж, старую кормилицу, которая хранила тайну его незаконнорожденности. Аналогичными с этого рода романами являются уголовные драмы, где действие развивается вокруг открытия преступника по большей части убийцы, причем конечно изображаются судебные ошибки более или менее решающего характера, среди целого ряда улик и эпизодов обыденной жизни. Ферреоль — Викториена Сарду является прекрасным примером этого рода уголовных драм, где целый ряд улик подтверждающих одна другую скопляется против какого либо человека связанного почему-либо долгом чести и не могущего вследствие этого дать доказательства своей невинности, однако же в конце концов невинность торжествует к великому удовольствию взволнованных зрителей. Нас меньше интересуют уголовные драмы, даже наиболее часто дающиеся на народных сценах и взятые обыкновенно из наиболее удачных романов; в этих драмах, как

и в уголовных романах психологический анализ преступного человека стоит на втором плане, а все сосредоточено на описании его приключений, нам же интересно найти такие произведения, где художественные образы подтверждали-бы данные найденные психологией преступников. Здесь достаточно будет упомянуть о них, как о интересной разновидности художественного изображения не столько преступного человека, сколько рискрытия преступления и той нравственной борьбы и тех судебных установлений, которые обезпечивают открытие и наказание этого преступления. VI. Трагическим и интересным вопросом при изучении преступного человека является осуждение на смертную казнь и исполнение ея. В литературе почти не имеется попыток изобразить душевное состояние преступника перед казнью; может быть это происходит от инстиктивного отвращения останавливать внимание свое и других на такой дикой и жестокой форме «творить правосудие», может быть от правдоподобного но не верного предположения, что преступник перед виселицей или перед гильотиной испытывает те-же ощущения, что и нормальный человек, когда представляет себя на его месте. Исключение составляют только патетические сцены из Марии Стюарт или Беатриче Ченчи, а из новейших Dame di Challant—Пиетро Джиакоза или Тоска Сарду; здесь впрочем авторы руководятся обыкновенной психологией при изображении сцен психической агонии. Художник занимается обыкновенно преступлением, но не наказанием, преступником, но не осужденным, которого законное наказание превращает из человека в безличный номер в тюремном списке. Как бы то ни было, но сильные ощущения приговоренного к смерти истинные или предполагаемые, ощущения человека, который одним скачком из полного жизни должен обратиться в труп, обыкновенно еще

и в цвете лет, все это побудило Виктора Гюго к изображению этих ощущений, однако же при этом он не руководился непосредственным наблюдением преступной жизни. Виктор Гюго главным действующим лицом своего романа Les misérables, также избирает фантастического и деланного преступника, человека которого криминалисты - антропологи называют псевдопреступником; Жана Вальжана, ни один судья однако, как замечает Франк в своей Philosophie du droit pénal, не приговорил бы к каторжным работам за то, что он взял себе хлеба (потому что выражение «украл» не является точным выражением в данном случае, даже для писанного закона) — побуждаемый необходимостью, чтобы не умереть с голоду. Подобное состояние юристы и § 49 Итальянского Уголовного Уложения называют «состояние необходимости», один из немногих случаев, когда право на жизнь признано стоящим выше права собственности, так что в этом случае присвоение вещи принадлежащей другому не составляет наказуемого воровства. Можно легко объяснить все героические и вызванные состраданием поступки Жака Вальжана именно потому, что он псевдо-преступник; эти поступки полные альтруизма не скажу романтического, но очень редкого даже в действительно честных людях, были бы совершенно недопустимы в жизни настоящего преступника. Виктор Гюго написал также несколько страниц о последнем дне приговоренного к смерти; однако как ни художественны эти страницы, как ни красноречивы, но оне останавливаются только на поверхности внешней жизни приговоренного к смерти, а относительно психологического анализа можно сказать, что автор берет одну идею из своей фантазии, а не из наблюдения над действительностью, а именно, что мысль о гильотине наполняла всю душу приговоренного вытесняя всякую другую мысль, и сделавшись прямо навязчивой идеей.

Однако же это настолько же правдоподобно насколько неверно. Преступники, в странах где еще существует смертная казнь, присуждаемые к этому наказанию и не спасенные от нея присяжными заседателями, (если находятся смягчающие вину обстоятельства, или же благодаря помилованию даруемому им главой государства), являются всегда преступниками прирожденными, то есть самыми опасными, потому что преступники по страсти и преступники случайные встречают более мягкое отношение как со стороны закона так и со стороны судей. Осужденные на смерть являются стало быть всегда людьми ненормальными (будет ли их болезненное вырождение носить имя вины или сумасшествия, по ошибочному суждению общественной совести), а следовательно как во время совершения преступления как и перед смертию они имеют психологические проявления по большей части очень далекие от тех, какие предполагают в них художник и публика. Судебная критика уже дала по этому поводу много документов криминалисту-психологу относительно безучастного отношения (которое несведущие люди принимают за мужество) обыкновенных убийц к казни, доказывая их врожденную нравственную и физическую нечувствительность до самой последней минуты. Когда я изучал психологию убийц, то находясь в Париже в 1889 году на втором международном конгрессе криминальной-антропологии, узнал что рано утром 17 Августа будут гильотинированы два свирепых виновника «убийства в Отейле» Под впечатлением постоянных споров о преступлениях и преступниках, которые приходилось вести за эти дни, я решил присутствовать при ужасном зрелище, принеся отвращение в жертву любви к науке и желанию видеть хотя один раз в жизни смертную казнь во всей ея ужасной действительности. Средневековые и варварские способы смертной казни, когда предварительными мучениями в виде клещей,

расплавленного свинца, четвертования и т. д. законодатель казалось соперничал в жестокости с злодеями, в наше время заменены виселицей, гароттой, гильотиной. В Северной Америке применяется также к смертной казни электричество по «electrical execution law» предложенному в Конгрессе Эльбриджем Герри. В Декабре 1888 года был испытан особый аппарат в знаменитой лаборатории Эдисона. Комиссия экспертов пробовала действие этого аппарата над собаками, быками и лошадьми, после чего он стал употребляться и для приведения в исполнение смертных приговоров, однако же механизм для приведения тела осужденного в соприкосновение с динамо-машиной Сименса с переменными токами, имеет тот недостаток, что осужденного надо привязывать во многих местах и надевать ему на голову особый шлем. Из всех видов смертной казни, повидимому казнь электричеством самая лучшая, лучше даже отравления преступника сильно-действующим ядом, с целью избежания агонии, а если казнь публична, то ужасов кровавого зрелища. В Англии смертная казнь производится через повешение, в тюрьме, в присутствии немногих должностных лиц и корреспондентов; публика же собирается вокруг тюрьмы, чтобы увидеть когда будет поднят на крыше черный флаг в знак того, что «правосудие совершено» *). Во Франции смертная казнь по закону должна производиться публично и обыкновенно совершается на площади между тюрьмою «Grande Roquette» и тюрьмою «Petite Roquette». В действительности публика стоит так далеко от гильотины, окруженной к тому же конной и пешей полицией, что не может ничего видеть; только около входа в Grande Roquette есть огороженное место, где могут поместиться человек триста имеющих *) В настоящее время черный флаг больше не вывешивается.

особое разрешение. Эти последние присутствуют вблизи при медленном фантастическом прологе и при быстром кровавом эпилоге судебной драмы; однако-же они ничего не знают о том, что происходит в тюрьме до того психологического момента, когда распахивается дверь и осужденный появляется, устремив свой взор сначала на роковое лезвее, находящееся от него в тридцати шагах... Мне было очень трудно получить разрешение на вход в тюрьму, чтобы присутствовать при пробуждении осужденных и приготовлении их к казни. Однако же начиная с министра-хранителя печати и главного директора тюрем, до последнего агента, все были удивительно любезны. Телефон и телеграф работали для меня чуть-ли не целый день и наконец в 6 ч. вечера в пятницу я мог быть в кабинете главного директора тюрем и познакомиться с Бокеном директором Grande Roquette, чтобы иметь возможность следовать за ним в камеры осужденных. В полночь за мной зашел один полицейский инспектор приставленный к моей особе и мы, подкрепившись изрядным количеством кофе, направились к Roquette. По мере того, как мы удалялись от центра города мы все чаще и чаще встречали кучки людей всех положений и отделения полицейских, молча направлявшихся туда же куда и мы. Ни в одной газете не было напечатано о казни, но тем не менее это известие распространилось по городу очень быстро и все ожидали ея с нетерпением, потому, что убийство в Отейле произвело большое впечатление, а также потому, что думали, что будут казнены трое и что во всяком случае казнь зараз двух или трех бывает очень редко; все надеялись кроме того, что один из приговоренных будет присутствовать при казни товарища. По распоряжению правительства, однако самый свирепый из трех осужденных, Селье был избавлен от необходимости присутствовать при казни товарища,

а один, Мекран, был помилован, как несовершеннолетний, тогда как он-то, по словам полицейского инспектора, был самый худший из всех, самый изобретательный в мучении жертвы «как часто бывают в шайках преступников несовершеннолетние, которые знают, что не рискуют головой». В одну весеннюю ночь четыре привычных преступника, из тех, что кишат в больших городах, забрались в один дом в Отейле, думая что там никто не живет и ограбили все, что могли. Уходя, они заметили в комнате дворника одного юношу дрожавшего от страха и забившагося под кровать. Он их конечно не знал и не мог ни коим образом их выдать, но они из кровожадности, прямо дикой, изранили его ножами, а потом задушили этого бедного юношу, причем сначала, по инициативе Мекрана, забавлялись ужасом несчастного, всячески его пугая. Они вышли из этого дома на заре и по обычной непредусмотрительности преступников, тащили на себе награбленное и натолкнулись на полицейский дозор. В свалке был арестован один из четырех, а остальные по его доносу были арестованы на другой день. В конце июня было судебное разбирательство, на котором все обвиняемые держали себя с удивительным цинизмом, обвиняли друг друга, но выгораживали одного из шайки, некоего Кателена, с которым находились в противоестественной связи; этому последнему удалось отделаться 20 годами Новой Каледонии. Остальные, все рецидивисты, были осуждены на смерть; это были: Селье, 30 лет, Аллорто, итальянец 26 лет, оба настоящие типы преступного человека, и Мекран 20 лет, из состоятельной семьи, тип скорее дегенерата нежели инстинктивного преступника. Фотографии этих преступников только подтверждают все те выводы, которые я сделал на основании картины преступления и данных судебного процесса. Аллорто и Селье должны были быть казнены, так как по истечении сорока дней со дня их приговора, просьба о помиловании не была принята.

Мы были на площади Roquette около часу ночи, но так как казнь должна была совершиться на заре, которая 18 августа оффициально значилась в 4 ч. 55 мин. утра, а гильотина должна была прибыть только после 2-х, то я и мой ангел-хранитель вмешались в толпу наполнявшую площадь и соседния улицы. Эта толпа зрителей по большей части наверное принадлежала к той же самой категории, что и осужденные и мой спутник часто указывал мне на какого либо рецидивиста или сутенера, в характерных высоких шляпах из черного шелка. Было много женщин, которые не уступали мужчинам по своим отталкивающим физиономиям и признакам самого полного нравственного и физического вырождения. Грязные шутки; циническое поведение этих людей были первым приготовлением к ужасному зрелищу. Наиболее частой темой разговоров была трусость или мужество (являющееся в уголовных преступниках не настоящим мужеством, но просто бесчувственностью) осужденных перед гильотиною. Больше всего удивлялись Пранцини; эти habitués вспоминали его спокойное и холодное мужество, затем вспоминали и других «героев» недавно гильотинированных. Высказывались предположения относительно того, как будут вести себя Аллорто и Селье, устраивались пари. В общем предсказания сбылись, так как Селье был наиболее циничным перед смертью, как был и самым свирепым и опасным из всех четырех. В месте отведенном для «приглашенных» речи были те же, конечно выражения были другие, не было той грубости и... ни одного слова я не слышал в эту ночь о несчастной жертве. Все это может служить доказательством того, что публичные казни не слишком-то полезное влияние оказывают на всякую толпу. Я же все время думал о несчастной жертве этих зверей и, если я не убежал от этой кровавой сцены, то не потому что думал о моих научных исследованиях, а потому что думал об мучениях несчастной жертвы убийц.

В два часа ночи под конвоем конных жандармов привезены были перед Grande Roquette два черных воза с разобранной гильотиной и «Monsieur de Paris»—палач с его помощниками, все в черном с цилиндрами на голове. Это была действительно романтическая сцена. Была прекрасная, ясная ночь, звезды ярко блистали на небе, свежий воздух укрепляюще действовал на нервы, но страшным контрастом казались молчаливые действия помощников палача снимавших с возов части гильотины и собиравших их молча и без шума; иногда только слышались редкие удары молотка; свет ручных фонарей немного освещал порой эту мрачную машину. Современная гильотина, которая к слову сказать существовала и до доктора Гильотена, имя которого она носит, (имеется рисунок гильотины в книге Бокки: Bocchi—Symbolicarum quaestionum, Bologna 1573.) уже не имеет больше ступенек для всхода к круглому ошейнику, в который на несколько секунд только помещается голова осужденного; она состоит только из трех прямоугольных рам шириною приблизительно 1 метр и длиною в 3; каждая рама состоит из четырех больших четыреугольных брусьев. Две рамы поставлены на землю накрест и укреплены в больших камнях, которые нарочно укреплены в мостовой. Третья рама ставится вертикально на этом основании, а в верху в трех метрах от земли помещается топор почти треугольной формы, который Дейблер с большой осторожностью вынул из большого бархатного футляра. Топор укреплен вверху при помощи пружины со спуском и, когда дергают за веревку, то топор падает с легким глухим шумом вдоль желобков сделанных в двух брусьях; другой веревкой его поднимают в прежнее положение. Перед гильотиной, составляя часть ея обращенную к тюрьме, расположены два низеньких параллельных бруса, между которыми укреплена на стержне доска шириною в метр и высотою в человеческий рост, стоящая вертикально.

Осужденного по выходе из тюрьмы подводят к этой доске: один из помощников палача тянет его голову вниз, а другой подымает его за ноги и таким образом осужденный быстро падает на опускающуюся доску на живот причем голова его подходит под топор, а в это же время палач надевает ему на шею деревянный ошейник и дергает за веревку. Так по крайней мере объяснял мне полицейский инспектор, пока собирали гильотину, потому что два часа спустя я видел только смутно быстрые движения и окровавленное лезвее. Под головою осужденного находится открытая корзина из ивовых прутьев, так что по словам полицейского инспектора, тот кого гильотинируют вторым видит там голову того, кого казнили перед ним. Другая большая корзина из ивовых прутьев с крышкою стоит рядом с доскою; туда кидают тело, как только голова отрублена. В половине четвертого гильотина была готова, до момента пробуждения двух несчастных оставался час. Я отправился в тюрьму, куда вскоре пришли два духовных лица для напутствия осужденных и два высших чиновника министерства юстиции. Там то я увидел в первый и, надеюсь в последний раз, агонию двух людей, из которых один был уже почти мертв еще не дойдя до гильотины. Войдя в тюрьму я остановился у караула, где ожидал пока директор тюрьмы пришлет за мною, а пока слушал рассказы начальника караула о жизни двух осужденных в последние дни. Селье был в хорошем настроении духа, курил на 25 сантимов табаку в день и играл в карты, постоянно отпуская шуточки относительно своего последнего дня. Он никогда не мечтал о том, что его помилуют, потому что был многократным рецидивистом и Бертильон говорил мне, что когда в его бюро антропометрического измерения осужденных (бюро это является

одним из наиболее верных помощников парижской полиции в ея „охоте за преступником“) стали измерять голову Селье, то этот последний сделал знак рукой, что у него ее скоро срубят. „Это человек геркулесовской силы, говорил мне начальник караула, и крайне опасный когда бывает сердит, несмотря на то, что у него нет правой кисти. Это циничный и бесчувственный человек, который просил дать знать о себе своим родителям только потому, что Мекрана часто навещала мать. Когда они пришли его повидать, то отец, добродушный крестьянин заплакал и чуть не упал в обморок; мать-же, напротив того, была более крепкой (что подтверждает что сыновья наследуют свойства матери, а дочери—отца): Селье говорил им, что не стоит огорчаться и спрашивал про деревенские новости, про жатву.“ Когда прошли сорок дней после приговора, то он каждое утро ждал, что его разбудят в последний раз и его интересовала только одна вещь (тоже характерный признак) будет ли он гильотинирован один, или с кем либо из товарищей. Он говорил своим надзирателям, что иногда уже видел себя во сне „gauché“ или как говорят на своем жаргоне эти злодеи, „что уже женился на вдове“, так как гильотина, по замечанию Виктора Гюго, является вдовой предыдущих казненных. Он сделал также ироническое завещание написав: „Оставляю моему другу Ле-Беньеру все, что останется в моей камере после моей казни—написано 6 Августа... Селье.“ В камере не было ничего, и этот Беньер не будет слишком признателен за такое указание на него полиции. Наконец Селье написал даже стихи, которые я не мог иметь в оригинале, но которые и несколько переделанные являются драгоценным документом психологии преступника, которую здесь не стану разбирать, но из коей очевидно то отсутствие или атрофия нравственного чувства, которое всегда сопутствует ужасным личностям убийц.

„Derniers adieux“ Allorto lui, c’est une canaille, C’est vrai que je suis canaille aussi: Mécrant ça n’est qu’un rien qui vaille, On dit que je suis autant que lui. L’plus chouett’ des quatre e’était Catelain Qu’ avait pas pour deux liards de vice; Mais il n’ a pas été malin De s’ être fait choper par la police. Il en a pour vingt ans d’ Nouvelle 22) On n’en revient pas de c’ pat’ lin-la Mais l’ on part avec sa damzelle 23) C’est tout c’ qu y faut pour vivre la bas. Tandis que Bibi e Allorto Et Mécrant quoiqu’ ça leur r’ bute Nous faudra aller sur la butte Porter notre poire à Charlot. Les aminches et leurs gigoletes Ceux de Belleville et d’la Villete Viendront nous voir couper le sifflet Si ça leur fait pas trop d’effet. Aurait fallu cramser en choeur Tons les quat’ en frères en amis, On se serait fait faucher de bon coeur, On ne meurt qu’ un’ fois dans sa vie. Аллорто же напротив того, после приговора сделался печальным и часто плакал, молился каждый день и настойчиво спрашивал у надзирателей очень ли 22) Ссылка в Новую Каледонию 23) Потому что туда ссылаются также и женщины преступницы, которые выходят замуж за преступников. Очень часто возражают против теории криминальной антропологии, указывая именно на эти браки, от которых произошло честное и трудолюбивое население. Население Австралии например, происходит от английских преступников ссылавшихся туда долгое время, что по мнению противников теории наследственной передачи преступных склонностей должно опровергать эту теорию; однако это неверно. Действительно, не говоря уже о том, что это население по большей части состоит из потомства свободных колонистов надо иметь в виду следующее: первое, что среди ссыльных худшие элементы отсутствовали, потому что в прошлом таких казнили на родине. Затем в колониях преступников самые испорченные и опасные элементы уничтожаются или благодаря мести товарищей, или по приговорам незнающих пощады судов. Наконец наклонность к преступлению не есть исключительно следствие индивидуальных свойств организма, но также является, как следствие влияния среды; поэтому можно понять, что одна и та же личность (а тем более ея потомки) являющаяся в цивилизованных странах опасным разбойником и злодеем, напротив того лучше приспособляется к полу-дикой обстановке мест ссылки и там со своими наклонностями может быть полезным пионером. Это настолько справедливо, что едва только колонии цивилизуются и число честных колонистов увеличивается, как оне противятся ссылке преступников, как было в Австралии, куда теперь больше не ссылают из Англии.

страдают гильотинируемые. Спал он очень неспокойно и часто не ложился всю ночь, широкими шагами ходя взад и вперед по своей камере. Он стало быть подходил несколько к тому типу осужденного на смерть, немного искусственно описанным Виктором Гюго, который влагает ему в уста такие речи: Quoique je fasse, elle est toujours la cette pensée infernale, comme un spectre de plomb à mes côtés, seule et jalouse, chassante toute distraction“. (Что-бы я не делал, эта адская мысль всегда, как тяжелое привидение стоит надо мною; она мешает мне чем нибудь развлечься). Это заставляет меня думать, что он был не прирожденный преступник, как Селье, а скорее преступник по приобретенной привычке, у которого нравственное чувство существует с рождения, но атрофируется благодаря испорченности среды, товарищей, тюрьмы, постоянных рецидивов; это чувство отчасти восстановляется под влиянием инстинкта самосохранения в одиночном заключении и в виду неминуемой смерти. Около четырех часов утра директор тюрьмы повел меня в свою канцелярию, а затем в архив, где в это время составлялся обычный акт о смерти Дезидерата, Ж. Б. Селье 30 лет, родив. и т. д., имеющ. жит. и т. д., предполагаемого холостым, умершего в 5 часов утра сего числа в улице Рокетт № 168. Следуют подписи должностных лиц. В то время, как я читаю эту бумагу, кто-то слегка толкает меня, оглядываюсь и вижу что какой-то господин тоже подписывает эти бумаги: Дейблер. Палач!.. я едва-едва удержался, чтобы не отскочить. Это был человек среднего роста, немного прихрамывающий с красноватым горбатым носом. Между тем, вошли следователь (на случай если осужденные сделают какое либо разоблачение) и начальник тайной полиции Горон. Этот последний молодой человек с энергичным и умным лицом сказал мне, что осужденные не протестовали против вскрытия их трупов и что они будут отправлены в Медицин-

скую школу после мнимого погребения на кладбище Иври. Таким образом исполнялось пожелание высказанное на антропологическом конгрессе, относительно возможности изучения трупов казненных; повидимому, это случилось благодаря тому, что власти дали понять капеллану тюрьмы, что он может воздержаться от внушения двум казнимым того протеста против вскрытия, который внушен им был Пранцини и Прадо. Вскоре вошел аббат Фор, капеллан, маленький, толстенький; его спокойное красное лицо показывало, что он уже успел привыкнуть к своей печальной обязанности. «Я присутствую уже при двенадцатой казни», сказал он, обращаясь к своему товарищу монаху-лазаристу, высокому, бледному и симпатичному человеку, со всеми признаками аскетической анемии. Этот последний напротив того, был взволнован и озабочен своей обязанностью, которую выполнял в первый раз; поминутно вставал нервным жестом вытирал пот на лбу, просил, чтобы отворили окна и был близок к обмороку. Аббат Фор его ободрял и дал ему выпить из того самого серебряного стаканчика, который через короткое время я видел около посиневших губ Аллорто. Наконец пришло время идти будить преступников. Шесть стражников отпирают большую камеру, где помещается Аллорто и входят туда, за ними директор тюрьмы и мы в числе семи-восьми человек. Аллорто спал, но как только директор тюрьмы тронул его за плечо, он вскочил и, сидя на постели, раскрыл широко глаза и весь позеленел, губы у него побелели. Он ничего не отвечал директору, сказавшему ему: «Ваша просьба о помиловании отвергнута... Будьте же мужественны». Он повернулся к стене, сжав кулаки и пробормотал: «Ах чорт побери!» Потом встал с постели весь в поту, дрожа всем телом; сторожа помогали ему одеваться. «Мне жарко, надо снять рубашку,» сказал он и остался в одной красной шерстяной фу-

файке. «Я умру один?» спросил он у директора, но тот ничего не отвечал. Аббат предложил ему стакан коньяку, который осужденный выпил в два глотка и на вопрос раскаялся ли, отвечал довольно твердым голосом: «Но мне не в чем раскаяваться; я только завязал глаза садовнику, а убили его другие». Двое стражников берут его под руки и выводят из камеры и Аллорто, повернув голову к соседней камере, кричит: «Прощай, Шарль,—я отправляюсь. Ты знаешь, что у меня нет ничего на совести». Из этой камеры послышался глухой почти жалобный ропот. Это был Мекран, который еще не знал, что его помиловали. Затем мы все входим в комнату, где Аллорто сажают на общий для всех осужденных стул «для туалета,» который состоит в том, что ему связывают руки за спиной, а ноги так, что он может делать только маленькие шаги и затем обрезывают фуфайку около шеи почти до спины. Помощники палача делают все это очень быстро и молча; затем они надевают на осужденного его верхнюю одежду и ведут в соседнюю камеру рядом с той, из которой выйдет Селье когда будет готов. Аллорто остается в этой камере несколько минут, с жадностью выпивая три рюмки коньяку, которые дает ему монах лазарист; Аллорто бледен, глаза у него сделались почти стеклянными, он оглядывает присутствующих и тщетно старается сплюнуть, губы его конвульсивно сжимаются. Монах от времени до времени подносит к его губам маленькое распятие и осужденный автоматически прикасается к нему губами. Затем на вопрос предложенный ему монахом отвечает: «Да, я католик, я верую в Бога». Тотчас же после того как Аллорто был приведен в эту комнату, мы все на цыпочках отправились в камеру Селье; надо было пройти два-три корридора. Он уже встал и имел равнодушный вид, только был страшно бледен. На слова директора отвечал:

«Мужества довольно» и попросил пить. Он сильного сложения с бычьей шеей: грубое лицо с громадными челюстями и громадные оттопыренные уши придают ему действительно внушительный вид. Выпив коньяку, он сам одевается, не нуждаясь в посторонней помощи, а затем просит папиросу, но директор отвечает, что папирос у него нет. Селье не хотел надевать сапог, говоря: «Не стоит». Он захотел остаться некоторое время наедине с аббатом Фором, а затем обыкновенной походкой отправился в камеру, где должен был быть совершен его туалет. Мне казалось, что в эти минуты Селье заботится об одном, как и после при выходе из тюрьмы, именно: выказать себя мужественным и сильным, оставить о себе громкое имя в этой толпе окружающей гильотину, как оставил имя Пранцини. Просьба закурить и все его слова только дополняли его равнодушную манеру держать себя; изредка на его губах играла циничная улыбка, которая являлась таким странным контрастом с агонией Аллорто, но волновала всех гораздо меньше. Селье обладал той физической и нравственной нечувствительностью, которая не является по желанию; ею объясняется и холодная жестокость во время совершения преступления и равнодушие, с которым преступники этого типа переносят раны и хирургические операции, для других крайне болезненные; это есть биологическая особенность, которую Люриц Бенедикт называет неуязвимостью, благодаря которой многие разбойники совершают подвиги мужества кажущиеся удивительными, но эти подвиги являются совершенно отличными и даже противоположными физиологически и психологически подвигам тех, кто в пылу битвы, или даже на виселице стоически жертвует жизнью за великий и честный идеал. Окончив туалет Селье, Дейблер с помощниками идут в камеру Аллорто и помогают ему подняться. Он идет почти бессознательно, опустив голову, поддерживаемый двумя помощниками палача. При свете едва

брезжущего дня он кажется еще более зеленым и конечно чуть жив, хоть и идет. Дверь отворилась и я в этот ужасный момент видел только как осужденный был быстро растянут на доске: глухой стук топора и тело с судорожно бьющимися ногами брошено в корзину и прикрыто. Глоток коньяку, который у меня был с собой немного меня успокоил и... я увидел, что Дейблер вытирает губкой топор, прежде нежели опять вздернуть его на верх. Это всего больше внушило мне отвращение к такому грубому способу «совершать правосудие». Я не стану и не могу рассуждать здесь о смертной казни, но конечно подобного рода казни не терпимы в цивилизованном обществе. И как подумаешь, что были такие люди которые находили, что публичная смертная казнь полезна как пример! Мы опять входим в тюрьму и Селье быстро поднимается и идет равнодушно, без поддержки, смотря то на того то на другого из тех, кто идет вместе с ним. В дверях я случайно очутился около него и слышал, как он улыбаясь сказал довольно громко (конечно, чтобы быть услышанным теми, кто находился в огороженном месте) начальнику стражи:» On sort de l’hôtel des haricots avec des drôles de chaussures». «Из тюрьмы (называемой так на жаргоне, потому, что там едят много бобов) выходят в смешной обуви» (намекая на связанные ноги). И это, когда перед ним уже была гильотина! Посмотрев на нее мельком, он повернул голову к зрителям, поцеловал священника, воскликнув: «Всего хорошего!» и я затем уже ничего не различил кроме глухого стука топора и видел мельком, как две бледные головы казненных были переброшены из маленькой корзины в большую и уж конечно эти головы, благодаря внезапной и полной анемии мозга не имели даже и мгновенного проблеска сознания, которое приписывается им народным воображением. Я пробрался сквозь цепь полицейских агентов совершенно ошеломленный и расстроенный этим жестоким зрелищем, которое буду всегда вспоминать как самую тя-

желую жертву принесенную моим научным исследованиям наиболее ужасного из всех несчастий людских — преступления. VII. Во второй половине XIX века роман является самой подходящей формой для изображения психологии среды и потому преобладает над всеми другими литературными формами, но вместе с тем перед ним становится дилемма, которую Габриель Д’Аннунцио удачно выразил формулой: обновиться, или погибнуть. После Бальзака с его романическим циклом Человеческой Комедии и Флобера с Госпожою Бовари, которые указывали что в изучении среды можно почерпнуть все, или лучше сказать почти что все, что нужно для изображения жизни личности, в короткий промежуток времени, основные начала позитивной науки были положены Дарвином в биологии, Спенсером в натуръфилософии и Марксом в социальных науках; после того удивительного переворота который произошел в познании природы, личности человека и общества благодаря обновлению науки позитивным методом т. е. методом наблюдения и опыта, современный роман не мог не почувствовать этого влияния; прежняя фантастическая условность была оставлена, для того чтобы уступить место непосредственному наблюдению действительности. В этой новой нравственной и умственной фазе развития общества появились натуралистический и психологический роман; в одном изображались по преимуществу условия среды определяющие образование характеров, другой занимался по преимуществу анализом душевного состояния индивидуума; обе формы романа находились под влиянием новых антропологических данных, которые, благодаря им получали широкое распространение в массе читателей. Искусство однако не есть наука, как живопись не есть фотография. Наука прежде всего безлична или лучше сказать - объективна; между тем «произведение искусства,» как говорил Зола, «есть

уголок природы наблюдаемый через темперамент». Конечно в науке, как и в искусстве, «личный фактор» неизбежен и притом в большей степени в науках антропологических и социальных нежели в науках естественных. В науке, личный фактор влияет только на тот или другой взгляд, (и в этом то и заключается разница между позитивной наукой и метафизикой) она должна признавать первенство «грубого факта» и принимать, как фотограф естественное положение вещей: в искусстве напротив того, точный фактор влияет также и на расположение элементов в произведении задуманном художником; эти элементы будут более или менее верны действительной жизни, как каждый в отдельности, так и в общем, но не будут фотографически воспроизводить объективную реальность. Живописец желающий изобразить скачущую лошадь, или бегущего человека не может копировать движения уловленные моментальной фотографией, которые явятся «неправдоподобными» для человеческого глаза. В этой разнице метода и содержания между наукой и искусством и заключается пробный камень для гения художника, который имеет два пути, по которым может удалиться от чисто научных данных и сохранить художественность изображения: он может или преувеличить действительность или изменить ее. В первом случае художник выполняет свою интеллектуальную обязанность, повинуясь законам искусства и науки в одно и тоже время. Искусство обогащается новым жизненным произведением, а наука получает возможность расширить ограниченные пределы ученого кабинета и технической эрудиции и распространить свои открытия среди многочисленного круга людей. Преступление и наказание—Ф. Достоевского и Человек-зверь—Э. Зола являются для психопатологии и криминальной антропологии в тысячу раз лучшим средством пропаганды, нежели трудное научное наблюдение, но в тоже время эти романы являются и прекрасными худо-

жественными произведениями, потому что хотя краски в них и сгущены, но отношения между элементами действительности не изменены. Художник может напротив того, или в главном действующем лице своего произведения, или же в лицах второстепенных и во второстепенных эпизодах изменить черты действительности или для того, чтобы сделать их более правдоподобными, или же безумно фантастичными, или для того чтобы таким образом иметь на своей стороне симпатию среднего ценителя, который не будет неприятно задет неправдоподобностями тонко подмеченной истины, или же для того чтобы возбудить праздное и скоропреходящее любопытство. Так случается обыкновенно с главой школы и его последователями. Несомненно, для того чтобы выбиться из толпы, (как в искусстве так и в науке) необходимо задевать кого либо. В искусстве (в науке того не бывает, благодаря постоянному влиянию наблюдений над действительностью) глава школы, гениальный инициатор, не искажает истины, хотя и сгущает краски тогда как подражатели (подражатели бывают двух видов: одни следуют за главой школы, другие ему противоречат—но всегда являются паразитами) всегда искажают действительность, или потому что не видят и не слышат ея, или же потому что имеют неуравновешенный ум, желают творить, но впадают в пустые и безумные кривлянья вроде символизма, декадентства, сатанизма, чувственной извращенности и т. д. 24). Этого различия по моему не делает Макс Нордау в своей попытке достойной его оригинального ума приложить данные и критерии антропологической физио-психологии к художественной критике, обращая исследования больше на художника-творца нежели на его произведение; подобно сему позитивная школа криминалистов 24) Относительно отношений инициаторов и их последователей в науке и их деятельности см. мою полемику с Сигеле Sull’intelligenza e moralita della folla в Scuola Positiva Сентябрь 1894. стр. 733.

перенесла центр тяжести научного наблюдения с преступления на преступного человека. Макс Нордау в своей книге Вырождение, изучая проявления этого fin de siècle в искусстве, а именно мистицизм, эгоизм и реализм, не только не делал различия между основными мыслями великих мастеров (Вагнер, Толстой, Ибсен, Зола и т. д.) и некоторыми их второстепенными суждениями, которые могли действительно иметь признаки умственной и художественной неуравновешенности, но не делал также различия между этими гигантами и посредственностями, которые являются по большей части странными, но не без известного величия, иногда очень реальными, иногда кажущимися гениальными и никогда не выходят из форм вырождения: ничто так не походит на лицо глубокого, стоящего в стороне от мира мыслителя, как лицо идиота так же удаленного от мира, но лишенного и проблесков мысли. Боделэр, Ницше, Верлэн, Метерлинк, Оскар Уайльд и т. д. являются такими посредственностями на половину гениальными, наполовину сумасшедшими и преступными, но они однако еще не доходят до полного вырождения их подражателей. Боделэр и Оскар Уайльд имели такие же половые извращения как Челлини и Микель-Анджело; Верлэн воспевал в прекрасных стихах чувство «достоинства» и «свободы», какое он испытывал в тюрьме, куда был посажен за преступления против нравственности. Ницше—кончил сумасшествием. В искусстве случается то-же что и в жизни: большая часть его жрецов состоит из людей средних или нормальных, которые не живут, а прозябают всю свою жизнь, или же вместо того чтобы создавать художественные произведения, производят их с почти бюрократической регулярностью. Меньшинство же привлекающее более или менее удивленные и умиленные взоры этой многочисленной толпы посредственностей, состоит из незначительного числа гениальных людей, людей прокладывающих новые пути, основываю-

щих новые школы, которые открыв новую истину, то есть истину до того времени никому неизвестную, желают ее подтвердить и сделать общим достоянием и при этом неизбежно сталкиваются с враждебными новизне умственными привычками большинства; потом эти привычки поддаются влиянию гения, изменяются и становятся в свою очередь враждебными новизне привычками в ожидании новых истин, с которыми оне сначала будут в противоречии, а затем подвергнутся их влиянию. Другая часть этого меньшинства также отличается очень значительно от средних и нормальных людей, а поэтому неопытный глаз часто видит в представителях этой части гениев, но в действительности гениального в этих людях нет ничего; их подражания гениям принимают самые уродливые и самые безумные формы, их произведения стоят по сю сторону, тогда как произведения гения стоят по ту сторону той незаметной линии, которая по выражению Наполеона отделяет великое от смешного. Можно сказать то же самое относительно политических преступников. Большинство наций состоит из средних людей, которые стоят за установленный порядок, который кажется «порядком» только потому что существует и потому что мы к нему привыкли и живем изо дня в день, подобно тому как во Франции в 1870 году при монархии жили монархистами, а при республике жили республиканцами. Меньшинство, те которые идут против установившагося порядка, состоит с одной стороны из крайне незначительного числа действительно гениальных людей мысли, как Мадзини и Кавур, или действия, как Гарибальди во времена революционного объединения итальянского народа, или как Маркс и Энгельс с одной стороны и Лассаль—с другой, в деле революционного строения международного социализма. Другая часть этого меньшинства состоит из средних революционеров, к которым примешиваются все по

лоумные, неуравновешенные или преступные субъекты, которых глаз среднего человека порядка не отличает от настоящих гениальных революционеров, также точно как ставит на одну доску и судит одинаково произведения Вагнера, Ибсена, или Зола и кривлянья символиста, декадента и сатаниста. В действительности же эти сумасшедшие подражатели, как в жизни так и в искусстве, вовсе не являются под влиянием гениальных инициаторов; дело в том, что многие неуравновешенные люди способные развернуть и поддержать, но также и забрызгать грязью то знамя, которое выделяется больше других, в периоды общественного затишья остаются неизвестными, но выходят на арену деятельности следуя за тем идеалом, который в критические моменты общественных потрясений волнует коллективное сознание. Бичующиеся (flagellanti) и крестоносцы в Среднiе века, террористы или вандейцы в XVIII веке, карбонарии или гарибальдийцы, в эпоху Возрождения Италии, нигилисты и динамитчики в конце XIX века, суть различные названия одного и того же явления, которое бывает велико или безумно, или преступно но в зависимости от идеи господствующей в данную эпоху, но в зависимости от гениальности или вырождения или неуравновешенности тех, кто предрасположен подпасть под ея влияние и ускорить ея водоворот. Не следует при этом забывать, как это сделал Макс Нордау, что и гений является также формою анормальной или вырождающейся, патологической, и потому неизбежно осуждены на быстрое бесплодие, как не разрывно связаные с гением в самом человеке, и в его произведениях наряду с гениальными творениями и проявления вырождения. Макс Нордау совершенно верно и оригинально пользуется данными и критериями психопатологии, когда дело идет о подражателях заблуждающихся и полусумашедших и совершенно неправильно,—когда он пользуется этими данными и прилагает эти критерии к Вагнеру,

Зола, Ибсену и Толстому не видя, что если первые действительно являются людьми выродившимися без силы гения, то вторые, напротив того, являются людьми гениальными, хотя и не лишенными (именно потому, что гениальны) признаков вырождения. Эмиль Зола хотя и не избегший в последние годы своей деятельности некоторого однообразия, является однако одним из самых гениальных и сильных современных писателей, освеживших свою душу наукой. Цикл романов Ругон-Макаров, который он назвал «Естественная и общественная история одной семьи в эпоху второй империи», является доказательством и вместе с тем художественным изображением закона наследственности, по которому зачатки физического, умственного и нравственного вырождения передаются от родителей детям и дальше усиленными; эти романы слишком известны и появление первых томов, более удачных, как Assommoir и Nana вызвало оживленную полемику, а потому я не буду долго останавливаться на отношениях между главными действующими лицами этих романов и данными психопатологии и криминальной психологии. Но какие отношения? Здесь тоже необходимо делать различие. Произведение искусства может быть верным описанием личностей, которых художник имел возможность наблюдать в действительности, как, например, Записки из Мертвого Дома, Достоевского, и в таком случае наука может пользоваться этим произведением, как верным источником антропологических данных. Однако чаще всего произведение искусства создается личной фантазией художника, но только вместо того, чтобы быть отраженным изображением образов, выработанных исключительно в мозгу артиста, помещающего их в среду более или менее верную внешней стороне исторической правды, оно является идеальным изображением людей, которых художник имел случай наблюдать в действительной жизни и о которых читал в научных книгах.

В этом смысле Жерминаль и Преступление и Наказание являются романами натуралистическими или экспериментальными, по менее удачному выражению Зола. Суждение Макса Нордау о натуралистическом романе мне кажется неправильным. Он пишет: «Зола называет свои романы человеческими документами» и «экспериментальными романами». Но неужели Зола думает, что его романы действительно являются серьезными документами, которыми наука может пользоваться? Какое ребячество! Науке решительно нечего делать с романом. Она не нуждается в выдуманных личностях и действиях как-бы правдоподобны они ни были, она нуждается в людях, которые действительно жили и в действиях, которые действительно были совершены. «Его «экспериментальный роман» является просто спутанной фантазией. Сказать по правде, Зола показывает своими романами, что не имеет никакого представления об научном анализе. Он думает, что сделал анализ, когда выдумал несколько невропатических личностей, поставил их в выдуманные положения и заставил их совершать выдуманные же действия! Научный опыт это есть ясный вопрос обращенный к природе, на который и ответить должна природа, а не спрашивающий. Зола ставит вопросы. Но кому? Природе? Нет: своему собственному воображению. И такие ответы могут иметь силу доказательств? «Результаты научного опыта положительны, и каждый кто владеет умственными способностями может их проверить. Тогда как результаты, к которым приходит Зола со своими пресловутыми «экспериментами», объективно не существуют и содержатся только в его воображении; это не факты, а голословные утверждения, которым каждый может верить и не верить. Разница между опытами и тем, что этим именем называет Зола, настолько велика, что я затрудняюсь приписать злоупотребление этим словом чистому невежеству и неспособности мыслить» 25). 25) Макс Нордау. Вырождение.

Макс Нордау очевидно упускает из виду различную роль искусства и науки даже и в том случае, когда они имеют в виду один и тот же предмет, например, преступление и преступника. Выражение «экспериментальный роман» не точно; оно употребляется скорее в смысле романа прямого и косвенного наблюдения действительной жизни; но заблуждаются те, кто говорит, что науке нечего делать с романом и что роман не может служить доказательством какой либо научной теории. Конечно, если эксперт-психиатр в суде основывал бы свой психопатологический диагноз например на Bête humaine Зола, то он не понимал-бы науки, которая требует, чтобы наблюдения производились над живым человеком, чтобы изучались условия его наследственности и той среды, в которой он вращался и действовал. Однако это вовсе не исключает возможности для антрополога и криминалиста изучать тип Жака в Человеке-звере, отмечая какие признаки, какие черты характера верны действительности, какие от нея удаляются, причем он может констатировать, что гений художника улавливает часто новые истины гораздо лучше нежели академические посредственности; он может наконец ссылаться на Жака, как на документ для подтверждения своих слов, для сравнения, так-же как ссылается на Гамлета, Отелло или Раскольникова. Кроме подобного утилитарного употребления, которое антрополог-криминалист может делать из типов преступников, очерченных этими художниками-наблюдателями, а не только фантазерами, этими типами занимается и наука, отмечая когда художественная концепция соответствует положительным данным опыта и наблюдения, очень хорошо зная, что в публику, незнакомую с наукою, новые идеи проникают именно путем искусства, в увлекающих воображение романах и драмах. Вот почему художественные произведения Зола среди современных романов имеют очень важное значение,

которого нельзя отрицать, благодаря тому, что в них изучается преступный человек: это значение остается таким, несмотря на то, что более или менее истерические капризы декадентской моды показывают что теперь существует сильная реакция против художественного значения натуралистического романа. Э. Зола в Терезе Ракэн еще изображает обыденные фигуры преступников по страсти и в описании (очень красноречивом и ужасном) угрызений совести двух любовников, которые утопили, или дали утонуть мешавшему им мужу, не удаляется от обыденной психологии и от типов преступников наиболее близких к ней. В Ругон Макарах напротив того, он изучает уже антропологические типы более внимательно и открывает новые горизонты для искусства, содействуя развитию общественного сознания среди читателей своих романов, распространяя психиатрическия данные относительно алкоголизма в Assommoir, антропологические данные о преступниках в Bête humaine и психопатологические в Lourdes. Конечно, в такой значительной художественной работе, какая исполнена Э. Зола, можно найти много антропологических данных, но так как научная критика уже много ими занималась, то я ограничусь только двумя примерами из числа наиболее характерных. В конце XIX века окончательно выдвигается принцип господства общества над отдельной личностью, принцип признанный позитивной наукой, в противоположность апофеозу отдельной личности, которым окончился XVIII век и к которому тщетно стараются в настоящее время вернуться некоторые художники анархическоиндивидуалистического характера. Тому, кто чувствует, что имеет резко выраженную личную физиономию, очень легко убедить себя, что только «люди избранные», предшественники «сверх-человеков» будущего имеют некоторую ценность в бесконечной безымянной толпе людской; таким образом эготизм с его гордыми и высоко-

мерными жрецами является ничем иным, как вырождением чувства человеческой личности. Оставив в стороне горделивые, но близорукие разглагольствования эготизма, мы приходим к тому заключению, что общество развивается под влиянием мысли и действий отдельной личности, но и отдельная личность является беспомощной и даже немыслимой в действительной жизни без общества, которому эта личность обязана (несмотря на разные более или менее патологические иллюзии) всем тем, что составляет основу ея мысли и ея жизни. Это психологическое условие существования современной цивилизации отражается как в изучении нормальной или экономической жизни человечества (отсюда—появление и развитие научного социализма) так равно и в изучении жизни не нормальной, или преступной. Сципио Сигеле прекрасно понял это душевное состояние современного человечества и в своей книге Преступная толпа, которая получила заслуженную известность и из которой без стеснений и... без указаний на источник черпали многие социологи вроде Тарда, Лебона, Фулье, в этой книге, повторяю, он открыл обширную область коллективной психологии, о которой я только упоминал, говоря о психологии личной и психологии общественной в предисловии к моей книге Nuovi orizzonti del delitto penale. Искусство, однако, уловило эту коллективную психологию раньше, нежели о ней зашла речь в науке; в числе первых был Алессандро Манцони, писатель замечательный по тонкости психологического анализа, как это показывают его удивительные сравнения, являющияся всегда верным указателем способности к наблюдению. В Обрученных (Promessi sposi), где мне все нравится, кроме духа покорности судьбе и раболепия и мистицизма, сцена народного волнения (Глава XIII) является одним из драгоценных художественных документов также и для ученого, что подтверждает еще раз ошибочность суждений Макса Нордау о нату-

рализме в искусстве. «Во время народных волнений всегда есть известное количество людей, которые или благодаря разгоряченным страстям, или благодаря фанатическому убеждению, или благодаря злодейскому плану, или же благодаря проклятой любви к разрушению (вот антропологические категории политических преступников) делают все возможное, чтобы направить движение в худшую сторону: они дают самые жестокие советы, раздувают пламя всякий раз, как оно начинает ослабевать; для них нет ничего чрезмерного, они желали бы, чтобы волнение ни имело ни конца, ни меры. В противовес им имеется известное число других людей, которые с таким же жаром и с таким же упорством стараются в обратном смысле: одни из них, движимые чувством дружбы и пристрастия к тем лицам, которым угрожает опасность, другие же не руководятся никакими другими побуждениями, кроме благочестивого ужаса к крови и к жестокостям. В каждой из этих противоположных партий, даже в том случае если нет предварительного соглашения, однородность желаний создает в одну минуту согласие в действиях. Массу и материал для волнения образуют люди, случайно сошедшиеся вместе и которые представляют собою переходы от одной к другой из этих крайностей; немного горячие, немного плутоватые, немного склонные к справедливости, как они ее понимают, отчасти желающие увидеть что-либо чрезвычайное, они равно способны на жестокость и на милосердие, смотря по тому, представляется ли случай безнаказанно проявить то или другое из этих чувств; они жадно желают каждую минуту узнать, поверить чему-либо великому, они чувствуют потребность кричать, апплодировать кому-нибудь, или провожать его угрозами. «Да здравствует!» и «Смерть ему!»—вот слова, которые они наиболее охотно повторяют; и если комулибо удалось убедить их, что такой-то не заслуживает четвертования, то ему нет надобности тратить

еще слова, чтобы убедить их, что этого человека надо нести на руках с торжеством; они являются действующими лицами, зрителями, орудиями, препятствиями, смотря по тому, откуда дует ветер; они молчат, когда не слышат больше никакого крика, чтобы повторять его, расходятся, когда несколько голосов, которым никто не противоречит, скажут: Пойдем! и возвращаются домой, спрашивая друг-друга: «Что это было такое?». «Так как эта масса, имея силу, может передать ее тому, кому захочет, то каждая из деятельных партий употребляет все способы, чтобы привлечь ее на свою сторону: точно две враждебных души борятся, чтобы войти в это огромное тело и двинуть его. Наперерыв, друг перед другом стараются распространить слухи для возбуждения страстей, для того, чтобы направлять движение в пользу того или другого намерения; наперерыв друг перед другом стараются найти новые обстоятельства, которые вновь разожгли бы и обострили вражду, пробуждают надежды или возбуждают ужасы». В Жерминале Зола являющемся таким живым описанием нового человеческого общества, которое пробуждается после стольких веков проведенных во мгле и страданиях, есть подобная сцена, которая даже является более сильной, так как переходит в дикое убийство, которое вспыхивает, как электрическая искра в толпе рабочих стачечников, которые собравшись и двинувшись из своих домов медленной и спокойной толпой, дорогой все более и более возбуждаются, благодаря постоянному соприкосновению моральному и материальному, подобно кускам дерева, которые по одиночке не горят, но воспламеняются положенные в кучу, подобно хлопьям несомым вихрем и каплям воды в потоке, которые безвредны каждая сама по себе, но становятся ужасными, непреодолимыми в лавине и в наводнении,—и доходят наконец до кровавого пароксизма: убийства и издевательства над трупом.

Этот эпизод который Эмиль Зола конечно взял из хроники стачек в Деказвилле и из судебного процесса по поводу их, приводится Батайлем, ученым судебным хроникером в его Causes criminelles et mondaines de 1886. (Paris 1887 стр. 136) и является документом коллективной психологии, где искусство верно отражает новые научные истины, которые в отношении того, что касается этих действий преступной толпы и соответствующих им юридических заключений, уже приобрели права гражданства в залах судов 26). Толпа стачечников приходит к дому Ѓенебо, пройдя несколько километров, голодная, раздраженная и возбужденная грабежами и разрушениями произведенными по пути в рудниках, дошедшая до исступления. «Personne n’obéissait plus à Etienne. Les pierres, malgré ses ordres continuaient a grêler et il s’étonnait, il s"effarait devant ces brutes démuselées par lui, si lentes à s’emouvoir, terribles ensuite, d’une ténacité féroce dans la colère. Tout le vieux sang flamand était la lourd et placide, mettant des mois à s’échauffer se jétant aux sauvageries abominables, sans rien entendre, jusqu’à ce que la bête fut soûle d’atrocités. Dans son midi, les foules flambaient plus vite, seulement elles faisaient moins de besogne. Il dut se battre avec Levacque pour lui arracher sa hache, il était à ne savoir comment retenir les Makee qui lançaient les caillous des deux mains. Et les femmes l’effrayaient, la Levaque, la Mouquette et les autres, agitées d’une fureur meurtrière, les dents et les ongles dehors, aboyantes comme des chiennes sous les excitations de la Brulé, qui les dominait de sa taille maigre. (V часть § 6). (Перевод). «Никто больше не слушал Этьена. Не- 26) См. Sighele La folla delinqeunte. II изд. Torino 1895, Sighele e Ferri—Полемика относительно разумности и нравственности толпы в Scuola positiva, Сентябрь 1894.—Tarde-Les crimes des foules в его Essais et melanges sociologiques. Lyon 1895 Le Bon—La psychologie des foules Paris 1895.

смотря на его приказания, камни продолжали сыпаться градом; он был поражен, его пугали эти грубые животные, которых он-же сам возбудил, они ведь так медленно воспламенялись, но за то раз воспламенившись были ужасны в своем упорном бешенстве. Тут была видна старая фламандская кровь: они целые месяцы раскачивались, а потом за-то уже не знали удержу, совершая ужасные злодеяния пока не пьянели от жестокостей. У него дома, на юге, толпа возбуждалась скорее, но только она обыкновенно делала меньше зла. Он должен был силой вырвать топор у Левак он не знал как удержать семью Макэ, которая бросала камни обеими руками. Женщины: Левак, Мукет и другие приводили его в ужас; оне прямо обезумели, лаяли, как суки под предводительством старой Брюле, возвышавшейся, как длинный шест над толпою». Главноуправляющий Мегра спасается на крышу, но его настигают и сбрасывают сверху на мостовую. «La cervelle avait jaillit. Il était mort... D’abord ce fut une stupeur. Etienne s’était arrêté, la hache glissée des poings. Maheu, Levacqene, tous les autres, oublaiut la boutique, les yeux tournés vers le mur, où coulait lentement le mince filet roune. Et les cris avaient cessé, un silence s’élargissait dans l’ombre croissante. «Tout de suite les huées recommencèrent. C’étaient les femmes qui se précipitaient, prises de l’ivresse du sang—Il y a donc un bon Dieu! Ah, cochon c’est fini!— Elles entouraient le cadavre encore chaud, elles l’insultaient avec des rires, traitant de sale gueule sa tête fracassée, hurlant à la face de la mort la longue rancune de leur vie sans pain — «Je te devais soixante francs: te voila payé, voleur!—dit la Maheu,—attends! attends! Il faut que je t’engrasse encore!» — De ses dix doigts elle grattait la terre, elle en prit deux poignées, dont elle lui emplit la bouche, violemment:—«Tiens, mange donc!... Tiens! mange, toi qui nous mangeais». «Les injures redoublèrent, pendant que le mort, étendu sur le dos, regardait immobile de ses grands yeux

fixes, le ciel immense d’où tombait la nuit. Cette terre, tassée dans sa bouche, c’était le pain qu’il avait refusé. Et il ne mangeait plus ce pain-la, maintenant. Ça ne lui avait guère porté bouheur d’affamer le pauvre monde! Mais les femmes avaient à tirer de lui d’autres vengeances. Elles tournaient en le flairant, pareilles a des louves. Toutes cherchaient un outrage, une sauvagerie qui les soulageât. On entendit la voix aigre, de la Brulé: «Faut le couper comme un matou!»—«Oui! Oui! au chat! au chat!» Déjà la Mouquette le déculottait, tirait le pantalon tandis que la Levaque soulevait les jambes. Et la Brulé de ses mains sèches de vielle écarta les cuisses nues, empoigna cette virilité morte. Elle tenait tout, arrachant avec un effort qui tendait sa maigre échine et faisait craquer les grands bras. Les peaux molles résistaient, elle dut s’y reprendre, elle finit par emporter le lambeau, un paquet de chair velue et sanglante qu’elle agita avec un rire de triomphe: Je l’ai, je l’ai»! «Des voix aiguès saluèrent d’ imprécations l’abominable trophée. Les femmes se montraient le lambeau sanglant, comme une bête mauvaise, dont chacune eu à souffrir, et qu’elles venaient d’écraser eufin, qu’elles voyaient la, inerte, en leur pouvoir. Elles crachaient dessus, elles avançaient leurs mâchoires, en répétant, dans un furieux éclat de mépris:—«Il ne peut plus! Ce n’est plus un homme qu’on va foutre dans la terre!» «La Brulé alors, planta tout le paquet au bout de bâton, et, en le portaut en l’air, le promenait ainsi qu’un drapeau, elle se lança sur la route, cuivie de la débandade hurlaute des femmes. Des gouttes de sang pleuvaient: cette chair lamentable pendait comme un déchet de viande à l’étal d’un boucher»... (Часть V, в конце). (Перевод). «Мозг брызнул... Он был мертв. Сначала все были ошеломлены. Этьен остановился и топор выскользнул у него из рук. Маге, Левак и другие прекратили разгром лавки и смотрели туда где около стены медленно текла струйка крови... Начинало смеркаться. Вдруг крики и ругательства возобновились.

Это женщины теснились около трупа, опьяненные жаждою крови.—Ах, так еще есть Бог на небе! Ну, свинья, теперь конец тебе! Оне окружали еще теплый труп оне глумились над ним, называя грязной пастью его проломленную голову; долгое озлобление их голодной жизни все вылилось здесь.—Я тебе была должна шестьдесят франков: ты получишь свое,—сказала Маге— «погоди надо еще тебя попотчивать». — И она обеими руками захватила полные пригоршни земли и набила ему рот:—«Вот ешь, ешь, ты который нас ел». «Брань усилилась, а мертвец лежал на спине, глядя неподвижными широко раскрытыми глазами на темнеющее небо. Эта земля которой был набит его рот это был хлеб, в котором он отказывал другим Он больше не мог есть этого хлеба; то, что он морил голодом бедных людей не принесло ему счастья. Но женщины хотели еще иначе отомстить ему. Оне ходили вокруг трупа, как волчицы. Каждая старалась какой либо дикой выходкой облегчить себя. Раздался резкий голос старой Брюле: «Надо его выложить, как кота!»—«Да! Да! выложить! выложить!» Мукет стала быстро растегивать ему брюки и стаскивать их, а в это время Левак приподнимала его ноги, а Брюле своими сухими старыми руками раздвинула его голые ляшки и схватила его за половые органы. Она держала их в руках и старалась оторвать, напрягая свою худую спину. Мягкая кожа не поддавалась, она должна была начать снова, но в конце концов она оторвала кусок окровавленного и обросшую волосами мяса, которым она с торжествующим смехом помахала в воздухе: «Вот он у меня тут!» «Пронзительные голоса приветствовали ругательствами ужасный трофей. Женщины указывали друг другу на этот окровавленый кусок мяса, как на вредное животное, от которого оне все страдали и которое наконец удалось убить, которое они видели неподвижным и в своей власти, они плевали на него и со злобным смехом повторяли: «Он больше не может! Он больше

не может!» «В землю закопают уже не мущину!» Брюле воткнула этот кусок мяса на палку и держа ее высоко над головой, как знамя, бросилась на дорогу, а за ней бросилась беспорядочная, завывающая толпа женщин. Капала кровь, и этот кусок мяса висел как оставшаяся говядина в мясной лавке». Роман Зола, о котором он сам говорит, что как мысль так и документы взяты были им из Homo delinquente-Ломброзо, а фабула из процесса супругов Фенайру, роман являющийся одним из новейших документов солидарности между искусством и наукой - это Человек-зверь. Главное действущее лицо этого романа, Жак Лантье является настоящим типом прирожденного преступника, эпилептика, с припадками некрофилии (полового извращения над трупами). Когда появился роман Зола (которому недостает более полного личного непосредственного наблюдения над преступниками) научная критика занялась им также как и критика художественная; упомяну здесь статью Ломброзо «La bête humaine et l’antropologia criminale» в Fanfulla della domenica 15 Июня 1890. и статью Héricourt «La bête humaine de M. Zola et la physiologie du criminel» La Revue Bleue 7 Июня 1890. Вот что говорит об этом романе творец криминальной антропологии: «Зола, который прекрасно изобразил народ отравляемый алкоголем и также очень хорошо изобразил мелкую буржуазию городскую и деревенскую, по моему не изучал преступников в натуре; этих последних не так то легко найти, да и в тюрьме они не легко поддаются наблюдениям, разве только тот может в этом успеть, кто как Ферри и Марро, изучает их целые годы. Фигуры преступников выводимые Зола производят на меня впечатление чего то бледного, фальшивого, как фотографии снятые с портретов масляными красками, а не с натуры. «Я изучил тысячи преступников, но не знаю куда

отнести Рубо, хорошего служаку, хорошего мужа, но который, узнав случайно об том, что за его женою до брака ухаживало очень усердно одно влиятельное в судебном мире лицо, (причем даже ничего серьезного между ними не было) бросается на жену и готов ее убить, но затем решается на убийство псевдо-любовника, настояв на том, чтобы жена в этом участвовала. «Настоящая bête humaine, Жак Лантье, прирожденный преступник, имеет некоторые анатомические признаки этого типа, в особенности огромную челюсть. Его преступные наклонности объясняются вырождением и алкоголизмом его предков: верна действительности страсть к убийству, которой сменяется у него страсть половая и которая пробуждается в нем при виде свежего тела молодой женщины. Автор сделал однако ошибку: в действительности эти несчастные испытывают половое наслаждение, не иначе как убивая женщину, между тем Жак, покрайней мере с Севериной, женщиной которую он убил, испытывал долгое время полное удовлетворение своих половых потребностей. Обыкновенно-же одно исключает другое; так по крайней мере было в тех случаях, которые мне известны и которые наблюдались также Крафтом и Эбингом. «Совершенно верны действительности и самым последним исследованиям те эпилептические головокружения и потеря памяти, которые случаются с Жаком два или три раза. — Он смотрел на Северину лежавшую полуобнаженной на кровати, как будто не узнавая ее; он сохранял в воображении ея образ, даже когда управлял локомотивом: так один раз он точно проснулся в тот момент, когда на всех парах проезжал мимо станции, не смотря на сигналы. — Однажды он почувствовал в себе такое желание нанести удар острым оружием, что бросился из кровати как пьяный и снова упал (припадок) и комната казалась ему полной красным туманом, а когда он

вышел из комнаты, то это был не он, который шел, а другой, тот неизвестный, которого он уже ощущал в своей груди сжимаемой наследственною жаждою крови. — Все предметы вокруг себя он видел как во сне, его обыденная жизнь точно исчезла, его личность отсутствовала, бродила как лунатик, не помня прошедшего, не предвидя будущего. Полный потребности убить, он преследует двух женщин с целью убийства, попадает сам не зная как на берег Сены и не знает, что он делал за это время: единственная вещь, которую он помнит, это то, что бросил нож; он должен быть бродил долгое время; дома и люди казались ему бледными призраками; он вошел куда то поесть, потому что вспомнил белую посуду и красную вывеску и все это погружалось в черную бездну, где он лежал без движения может быть целые века. Когда он очнулся, то был в своей комнате, куда пришел инстинктивно, как собака, в свою будку. Он просыпался от тяжелого сна, который длился может быть несколько часов, может быть несколько дней, и вдруг память к нему снова возвращалась. «Я никогда не встречал более совершенного описания, чем только что приведенное: я называю такое состояние преступным эпилептическим припадком. «Но и здесь есть ошибки происходящие от неудачных попыток дать научное основание своим художественным образом; автор во многих местах объясняет эти кровожадные половые инстинкты атавизмом, а именно потребностью отмщения за те мучения какие доисторические женщины приносили пещерному человеку. «Здесь мы встречаемся с фактической ошибкой. Женщины доисторического периода не могли мучить мущин; оне были более слабыми, а потому были жертвами; эти кровожадные половые инстинкты объясняются совершенно иначе, другим видом атавизма, который восходит до низших животных и проявляется в

борьбе за самку, которая достается сильнейшему; это объясняется ранами, которые нередко наносились самой женщине, чтобы покорить ее: это объясняется рабством женщины; еще и в наши дни пережитки этой борьбы мы находим в римской истории (похищение сабинянок) и в свадебных обычаях некоторых современных) народов, где в день свадьбы, жених делает мнимое похищение невесты из отцовского дома. Должен прибавить, что встречается и другая техническая неточность: дегенерат и эпилептик, каким был Жак, должен был иметь другие недостатки, а именно: странную и импульсивную необузданность характера, беспричинную раздражительность, глубокую безнравственность; между тем Жак является человеком честным, за исключением тех моментов свирепости, какие на него находят. «Принимая во внимание кровожадную мономанию Жака, нахожу совершенно верным действительности то инстинктивное отвращение, какое он испытывает к убийству других, (но не к убийству молодой и красивой женщины), к убийству Рубо, несмотря на представляющиеся случаи и подстрекательства Северины. — Убить этого человека: да разве он имел на это право? «Когда муха ему мешала, он ее давил же... Но затем чувствовал, что не мог убить его; ему это казалось чудовищным, невозможным; в нем возмущался цивилизованный человек, благодаря полученному воспитанию и медленному наслоению унаследованных идей; его добросовестность с ужасом отталкивала мысль о преступлении; убить по необходимости, в бешенстве, да, но убить обдуманно по расчету, нет этого он не мог бы: И когда готов уже сделать — отступает. — Разсуждая он никогда бы не убил; ему нужно было броситься инстинктивно, скачком, с которым бросаются на добычу. «Все это совершенно верно. В общем есть много ошибок, но многие из тех черт, из которых

утверждает, например, что на него действует подсознательно его раса. О Барабашеве он

говорит, что «хотя она и была протестанткой, но еврейского происхождения, то есть происходила из гонимой расы, в которой наряду с пороками отверженных народов развились также и соответствующие добродетели. Это есть проявление в нас кого-либо из наших предков за сто, тысячу лет». Атавизмом и биологической наследственностью объясняются многие действия в романе, как например самоубийство Альбы, которая была в действительности дочерью Верекиева, кончившего также самоубийством: да и весь роман построен на признании выводов Якоби относительно полового подбо...